Проект «Борода»

— Прекрасно, — воодушевился Тургенев. — Просто превосходно. Тема очень важная и болезненная. А как он называется?

— Да вот не решил еще, — признался Лев Николаевич. — Я думал о таком названии, которое бы являлось вывеской кабака и одновременно отражало всю темную сущность того, что в нем происходит. «Капкан» или…

— La Chausse-Trappe? — перевел Тургенев. — Не слишком мелодично. Быть может, L’Assommoir?

— L’Assommoir, — попробовал Лев Николаевич на язык изогнутое, как взметнувшаяся плеть, слово. — «Западня»…

— …Эмиль-Эдуар-Шарль-Антуан Золя — Габриэль-Элеонора-Александрин Мелей.

Новой жене Льва Николаевича — то есть нет, он же теперь Эмиль! а равно же Эдуар, Шарль и что-то там еще — было уже к сорока годам, и выглядела она никак не моложе. Как и Соня, она была статной, черноволосой и большеглазой, однако на этом сходство исчерпывалось: впечатление портили выщипанные дугой брови, несоразмерно длинный прямой нос и очень тонкие поджатые губы. Однако взгляд у нее был умный и сочувственный, а голос не лишен приятности:

— Добро пожаловать, господин Золя. Я покажу вам ваш кабинет.

Лев Николаевич приложился губами к тонкой руке в пене белоснежных кружев. Удивительно, но она и одета была похоже на Соню: блуза с кружевным воротом, заколотая брошью у горла, темная длинная невыразительная юбка с завышенной талией.

— У вас красивое имя, — сказал он после паузы. — Оно напоминает мне о моем дорогом друге, оставшемся в России. Ее тоже зовут Александрин.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, — заметила Александрин. — Так же, как и пишете.

— Я присылал госпоже Золя главы из «Войны и мира», — пояснил Тургенев. — И просил после прочтения возвратить с пометками: какие страницы романа, по ее мнению, были писаны вами по-французски, а какие представляют собой труд переводчика.

— И я не смогла отгадать, — улыбнулась Александрин.

— Благодарю вас. — Он обращался только к ней. — Но, видимо, для нас обоих будет лучше, если вы больше никогда не будете хвалить ни мой французский, ни мои старые сочинения. Если, конечно, речь не будет идти о «Терезе Ракен».

— Я не читала «Терезу Ракен», — безразлично сообщила Александрин. — Мне не слишком-то нравится натурализм, которым сейчас все так увлечены.

Определенно, у нее было по меньшей мере два положительных качества: здравомыслие и честность. С другой стороны, если взять обожаемого Тургеневым Флобера, тот тоже весь вчерашний вечер критиковал натурализм. Заметно было, что и сам Лев Николаевич не слишком-то ему понравился: «Да вы на вид совершенный буржуа, господин Золя», — только и сказал он, вложив в эту короткую фразу все отвращение, которое, по-видимому, испытывал к этому сословию. Однако с «Западней» обещал помочь.

За чаем Александрин рассказала о себе: урожденная парижанка, она работала в юности в цветочной лавке своей тетки на площади Клиши, где и познакомилась с Сезанном, который ввел ее в круг своих друзей-художников. Кое-кто из них писал ее портреты в молодости, однако натурщицей она так и не стала, после разрыва с Сезанном она зарабатывала на жизнь шитьем. Из беседы с ней Лев Николаевич заключил, что она обладает практичной натурой и какая-либо пылкость чувств ей не свойственна. Ее мечты были связаны с собственным домом, устроенным по ее вкусу, с отсутствием необходимости экономить на каждой мелочи, с возможностью с гордо поднятой головой, в приличном платье и туфлях пройти по парижским улицам, раскланиваясь со знакомыми. Ради этого она и согласилась на предложенную Сезанном «работу», как она это называла. Видимо, «работа» была для нее и единственным шансом обрести статус замужней дамы, но об этом она не упоминала: ее прямота имела все-таки некоторые границы.

Перед тем как покинуть их новый дом, Тургенев достал какую-то изрядно помятую бумагу и протянул ее Льву Николаевичу. Тот прочитал вслух: «Я, нижеподписавшийся, заявляю, что даю полную доверенность г. Ивану Тургеневу относительно моих авторских прав на переводы мо их произведений на русский язык. Вместе с этим я разрешаю г. Тургеневу входить в переговоры с переводчиками и издателями и заключать с ними условия».

— Довольно широкие полномочия вы предоставили мне, не так ли? — улыбнулся Тургенев. — Впрочем, теперь я полностью возвращаю их вам. Если вам угодно будет и дальше писать для «Вестника Европы», и Стасюлевич, и я будем только рады, но ваши дальнейшие отношения с этим изданием будут полностью зависеть от вашего решения.

— Возьмите, Иван Сергеевич, — твердо сказал Лев Николаевич. — Я буду писать для «Вестника Европы», если это даст мне возможность заработать на жизнь, и все же я не намерен самостоятельно вести со Стасюлевичем никакой переписки. Что же до издания в России моих будущих произведений, то я не знаю никого, кроме вас, кому я смог бы поручить ведение дел в России от моего имени. Это создаст вам дополнительные хлопоты, но, прошу вас, не отказывайте.

— Что ж, — дрогнувшим голосом сказал Тургенев. — Это честь для меня, и я приложу все усилия, чтобы обеспечить вам лучшие условия в наших издательствах. И… удачи, дорогой Лев Николаевич. Эмиль.

— Всего вам самого лучшего, Иван Сергеевич, — тихо ответил Толстой по-русски, прежде чем закрыть за ним входную дверь.