Проект «Борода»

— Это решено, — продолжал Лев Николаевич, не глядя ни на одного из них. — Но прежде я требую, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно об этом человеке и о замысле Победоносцева.

— Об этом человеке, клянусь вам, мне не известно решительно ничего, — покорно отвечал Тургенев своим премерзким тонким голосом. — Теперь о замысле. Господин Победоносцев мнит себя спасителем России; миссию свою он видит в укреплении в образованной среде консервативных идей. Вот взять творчество Достоевского, который дружит с данным господином: покаемся и обратимся к Богу, отвратимся от прав и свобод как от вреднейших своих пороков. В таком духе.

— Что же, — процедил Толстой, — Достоевский, по-вашему, под его диктовку пишет?

— Ни в коем случае, просто их убеждения совпадают, а наше просвещенное общество обоим изволит рукоплескать. Но остаются еще люди, которые уже не в состоянии принять подобные идеи в чистом виде. Для них-то наш серый кардинал и измыслил лекарство — социализм религиозный, иначе говоря, будет нам справедливость, но лишь в Царстве Божием. И никакой борьбы, и деньги не пойдут на печатание листовок, а будут розданы нуждающимся, которых усилиями правительства у нас как раз предостаточно… Вот проводником этой чудной идеологии и должен стать ваш двойник.

— И вы согласились на это? Да как же вы могли?!

— Да ведь автор-то этой идеи не творец, а чиновник, крыса канцелярская, — спокойно сказал Тургенев. — Не дано ему, убогому, понять, что только те сочинения проникают в сердца людей, что пишутся по зову совести, а не создаются в кабинетах по приказу. И талант иметь надобно, а откуда у агента охранки возьмется талант? Литератор — это сложнейший музыкальный инструмент, а такой, как вы, и вовсе — скрипка Страдивари… а он задумал взять вместо нее балалайку с ярмарки, да и не играть на ней даже, а лупить ей народ по башке. Ничего у него не выйдет.

А ведь прав Тургенев, подумалось вдруг Льву Николаевичу: даже взяв его имя и поселившись в его доме, что сможет написать самозванец? Возможно, найдутся даже мыслящие люди, которые не поверят в то, что дрянь эта вышла из-под пера Льва Николаевича. И тогда — разоблачение и позор. И Софье Андреевне позор — и заслуженный: как она могла согласиться на такое? А вдруг и она сама терпеть шпиона в доме не сможет? Пусть она нравом дурна и ревнива, но жить под одной крышей невенчанной с продажным государственным агентом? А Кузминские? Они тоже моментально распознают подмену и, уж верно, не станут потворствовать охранке. И Фет, верный друг, также не станет. И Берс, шурин… Слишком много у них знакомых, подмена быстро будет раскрыта. Тогда двойника заберут из Ясной, а в газетах напишут, что он умер.

Выходило, что от подмены пострадает только имя графа Толстого: решат, почитав новую идеологию, что он умом повредился, да и только.

— А что же моя жена? Известно ли вам что-нибудь о том, как ее убедили принять участие в этом деле?

— Нет, об этом я ничего не знаю. Но глубоко убежден, что мотивом ее решения было единственно желание спасти вас, и мужество ее поступка меня восхищает.

— Стало быть, это все, что вы можете мне рассказать?

— Да, — ответил Тургенев твердо. — Клянусь вам, вы теперь знаете столько же, сколько я сам.

— Тогда я хотел бы какое-то время провести наедине с собой, — сказал Лев Николаевич и встал. — Благодарю вас обоих за интересное утро.

…Он шел по оживленному бульвару, не обращая внимания ни на встречных прохожих, ни на трогательные, высаженные в ряд тоненькие деревья, ни на веселое мартовское небо над головой. Он привычно вслушивался в свое сердце: вернуться или остаться? — но пока не слышал ответа.

Он представлял себе свое появление в Ясной, испуг прислуги, смятение Софьи Андреевны. Он посмотрит в ее лживые глаза и заставит объясниться. Алексеева без объяснений вышвырнет вон: пусть ползет жалкий аспид туда, откуда явился. Двойника он вызовет стреляться и убьет. А потом Третье отделение убьет его.

Он представлял себя французским писателем Эмилем Золя. Если много работать, за несколько лет он добьется известности и авторитета. К тому времени план, придуманный Победоносцевым, естественным путем приблизится к провалу. Тогда, защищенный успехом у французской публики, принимаемый в издательствах как Эмиль Золя, он откроет миру правду, и охранка ничего не сможет сделать. Его возвращение в Россию будет триумфальным.

Итак, смерть или жизнь?

Впервые за несколько часов он огляделся вокруг. Деревья на бульваре тянулись ввысь, к солнцу, фасады домов были словно умыты прошедшим дождем. Оказывается, шел дождь, а он и не заметил, погруженный в собственные мысли. Мимо него прошел высокий господин с девочкой, видимо дочерью, на вид ровесницей его Тани, с русыми кудряшками и радостными голубыми глазами. Льву Николаевичу вдруг нестерпимо захотелось жить. Он почувствовал внезапно, как он голоден, но у него не было с собой ни су. Он вспомнил о Тургеневе и вдруг понял: предлагая ему старость вдали от родины, жизнь в чужом доме и общение на чужом языке, Тургенев предложил ему лишь то, что имел сам.

Он наконец услышал свое сердце.

…Когда через четыре часа он спустился к обеду, Тургенев даже в ладоши захлопал от восторга. Кравчинский, привыкший к подобным маскарадам, придирчиво его осмотрел и тоже, кажется, остался увиденным доволен. Теперь у Льва Николаевича были совсем короткие волосы, не зачесанные назад, как раньше, а, напротив, уложенные вперед, в сторону лба; борода его сократилась более чем вдвое, а щеки и вовсе были выбриты; усы аккуратно спускались к подбородку.

— Прекрасно, просто прекрасно, — Тургенев довольно потирал ладоши. — Теперь необходимо представить вас Шарпантье. Пусть он сейчас не рассматривает вас как значительную величину, вы вскоре станете звездой его издательства. Кстати, Лев Николаевич, скоро ли будет готов ваш новый роман? Чем быстрее мы сможем представить в издательство хотя бы первую часть, тем лучше.

Чтобы ответить, ему пришлось сперва проглотить суп. Он и вправду был страшно голоден.

— Если у меня будут условия для работы, через месяц-два он будет готов. Но надо ведь еще перенести действие в Париж…

— А о чем же он?

— О жизни беднейшего городского сословия, все существование которого крутится вокруг питейных заведений. Всю горечь, все тяготы они заливают водкой, постоянно находясь в опьянении и дурмане, и она же ведет к еще большей горечи и большим тягостям.