Страница 31 из 119
— Да будет вам стесняться! Нам с вами еще в поезде ехать, что же вы думаете, я не увижу ваших вещей? Вот так… — У Кравчинского это действительно получалось ловко: бумаги в одну сторону, одежда в другую, возникли откуда-то какие-то непонятные свертки.
Вскоре в дверь постучали.
— Широко не открывайте, — шепнул Кравчинский.
Лев Николаевич высунул голову в коридор и забрал у портье шампанское.
— А мы уж заждались, — неестественным голосом воскликнул он, захлопнул дверь и уставился на бутылку в своей руке. — Однако же куда мы его денем? Нельзя, чтобы он утром обнаружил, что мы не пили.
— Нельзя, — согласился Кравчинский. — И вылить-то некуда, в ванну разве? Двое боевых офицеров напились и принимали для смеху ванну из шампанского… тьфу, право слово, только мамзелей не хватает. В окно? Слышно будет, да и с первого этажа могут увидеть. Придется с собой забрать. Одну бутылку откупорим, надо, чтобы от нас пахло как от пьяных, а остальное, уж не обессудьте, придется вам дотащить до извозчика. Я, как видите, налегке, больше одной не унесу. Буду делать вид, что аристократически пью из горла.
Через двадцать минут чемодан был уложен, а ремни на нем надежно завязаны. За это время князь Джандиеров, спрыснув на себя для запаха из первой бутылки, сходил к портье и потребовал еще — теперь его слегка заплетающуюся просьбу было слышно на весь этаж. Снабженные добавкой, они немного подвигали мебель и по настоянию неугомонного Кравчинского попели песен на всех известных им языках. «Du hast Diamanten und Perlen!»
[5]
[Ты вся в жемчугах и в алмазах… (нем). Перевод А. А. Фета.]
— выводил революционер басом; выходило у него так комично, что у Льва Николаевича, несмотря на весь драматизм ситуации, от смеха разболелся живот.
Это было удивительно: он был на грани смерти, он ехал в полную неизвестность, но ему было так легко и весело, как не бывало уже давно. Голова очистилась от тяжелых мыслей; положительно, жизнь нелегала оказал ась неожиданно увлекательной.
Облив шампанским себя, одежду и кровать в номере, они спустились вниз, обнявшись и поддерживая друг друга.
— Так, значит, решено! — возвестил Кравчинский у самой двери, делая глоток из открытой бутылки, как и обещал. — Завтра ты непременно ко мне! Дом на — ик! — на Большой Морской.
— Непременно, — согласился Лев Николаевич, всем весом навалившись на стойку. — В восемь! Однополчанин мой по Севастополю, — пояснил он портье. — Вот ведь нечаянная встреча! Узнал, что я в Петербурге, и сразу ко мне. Еще шампанского! — потребовал он, когда за князем Джандиеровым наконец закрылась дверь. — Что-то никак не уснуть.
Выждав положенное время, он спустился вниз с чемоданом и вышел на морозный ночной воздух. Улица была пуста. Он торопливо зашагал в сторону Лафонской, где его уже, как и было условлено, поджидал Кравчинский с извозчиком.
— Ну, теперь прямиком на поезд, — жизнерадостно сказал Кравчинский. — Подождать придется на вокзале, но это ничего. Как, граф, имели бы мы успех на сцене?
До Варшавского домчались так неожиданно быстро, что Лев Николаевич толком и не успел обдумать свое положение. Мысли его совершенно спутались: только что был писателем, семейным человеком — и вдруг уже беглец, эмигрант, политический и едет в Париж к Тургеневу. Было так страшно, что он решил не думать об этом вовсе.
— Какой рысак у вас хороший, — похвалил он рассеянно, оглядывая помещение вокзала и пытаясь вспомнить хоть что-нибудь приятное о поездке. — Тоже, поди, революционер?
— А как же! Это конь заслуженный, — рассмеялся Кравчинский. — Зовется Варвар. Принимал уже участие во многих акциях. Слышали, наверно, о побеге князя Кропоткина из Николаевского военного госпиталя? Вот на этом самом Варваре его и увезли с ветерком. Любите лошадей?
— Любил, — согласился Лев Николаевич. — А вот поездов, признаться, терпеть не могу. Такое неприятное чувство всегда на железной дороге… нет, на перекладных куда как лучше!
— Зато дольше намного, — пожал плечами практичный Кравчинский. — Впрочем, нам грех жаловаться: это лучшая железная дорога империи! И самая быстроходная: не пройдет и двадцати часов, а мы уже будем в Варшаве.
От этих слов на душе у Льва Николаевича стало совсем тоскливо. Он замолчал, засунул ладони под мышки, весь съежился и в таком положении потихоньку задремал. Только когда нетерпеливо, с дрожанием, загудел паровоз и закричал кондуктор, Лев Николаевич очнулся, встал и нерешительно огляделся — неужели это все?
— Ну что же вы, Лев Николаевич? — закричал ему Кравчинский уже изнутри. Он снова был бодр и весел, только от него гадко несло шампанским.
Лев Николаевич вздохнул, бросил последний взгляд на перрон и вошел в вагон.