Проект «Борода»

Этот самый Мышкин был одним из немногих, кто уселся на скамью подсудимых за дело, да еще какое подлое: замыслив похитить из ссылки проклятого Чернышевского, автора омерзительного романа «Что делать?», на который вся эта братия молилась как на икону, он украл где-то полное обмундирование жандармского поручика, специально устроился в телеграфную школу в Иркутске, чтобы получить бланки нужных документов, подделал необходимые подписи и ничтоже сумняшеся явился со всем этим добром прямо к вилюйскому исправнику. По его мысли, местная полиция должна была встретить его с распростертыми объятиями, выдать ему Чернышевского и под фанфары отправить обоих в Благовещенск, но заграничная агентура Третьего отделения не зря ела свой хлеб: в Вилюйске Мышкина уже поджидали — безо всяких объятий, зато с наручниками.

Так вот, когда на очередном заседании по Большому процессу Мышкину дали слово (Иван Ильич бы на свой вкус не давал, но, как уже было сказано, процесс со стороны Сената велся умалишенными), этот типчик взял да и заявил: мы-де составляем не более как ничтожную частицу в настоящее время многочисленной в России социальной революционной партии! И потом еще полчаса азартно пререкался с первоприсутствующим, но это было уже неважно, потому что Сам услышал главное: революционная партия многочисленна, она растет и она не выдумка. И падения России можно ожидать буквально в течение ближайших месяцев.

Это было пятнадцатого числа.

Четыре дня спустя, мокрым теплым ноябрьским вечером Иван Ильич, сопровождаемый Кандидатом, волнуясь и торжествуя, вновь постучался в двери квартиры на Литейном. Посетителям открыли; оказавшись внутри, Кандидат с беззастенчивым любопытством начал озираться по сторонам, и сияние Ивана Ильича несколько померкло, даже перед прислугой стало как-то неудобно за такого бестактного господина.

— Экие потемки, — сообщил наконец Кандидат миру свои первые впечатления.

Возразить было нечего — в прихожей и впрямь было темно необычайно, горело лишь несколько свечей, — но Ивану Ильичу стало как-то неприятно внутри, будто это Самому надлежало произвести на Кандидата благоприятнейшее впечатление, а не наоборот, — и будто Сам с этой задачей отчего-то не справился.

— Что случилось? — одними губами спросил Головин.

— Керосин закончился, — так же тихо ответствовал Ефим. — Послали к бакалейщику, но пока вот… при свечах-с. Прикажете доложить их высокопревосходительству о вашем визите?

— Нет, посижу здесь и пойду себе восвояси, — разозлился Иван Ильич. — Доложи уж, братец, да поскорее.

Непокорный Кандидат тихо, но отчетливо хмыкнул.

В кабинете у Самого неярко горели свечи. Откуда-то тянуло холодом, огоньки дрожали, тени метались по шторам, и в потемках Сам как никогда напоминал Ивану Ильичу нетопыря — того и гляди взлетит под потолок да запищит оттуда непонятное. Но, по счастью, Сам не взлетал и не пищал, а лишь молча изучал Кандидата, а Кандидат точно так же, не стесняясь, изучал Самого — Самого! — будто перед ним был не член Государственного Совета, а столяр Филька.

— Что ж, господин Крыльцов, — наконец произнес владелец кабинета, — я читал ваши сочинения. С некоторыми из ваших утверждений я согласен. С некоторыми не согласен вовсе, однако этого и не требуется; лишь бы ваши читатели прониклись вашими убеждениями и прекратили бегать по улицам наших городов с бомбами и пистолетами. Некоторые из ваших соображений настраивают против государства и против церкви — не перебивайте меня! — но не это меня смущает, поверьте. Ежели вы вознамеритесь бунтовать, все мы превосходно понимаем, какой исход будет у этого бунта. Но вы пишете о том, какое антихристианское образование представляет собой семья, союз между мужчиной и женщиной. Я не говорю даже о том, где вы это вычитали, ведь именно к жизни в браке призывает нас Евангелие — «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью»! — на этом месте Сам даже возвысил голос. — Но помилуйте, вам предстоит жить именно в семье.

— Господин Головин заверил меня, что я не буду принужден жить с графиней как с женой, — негромко проговорил Кандидат. — Как, разумеется, не будет принуждена и она.

— Ну, конечно же, нет, — поморщился Сам. — Разве я об этом! Но вы окажетесь в семье, мало того — многодетной, мало того — богатой. И то и другое, и особенно третье, как я понял, противоречит вашим убеждениям. Как намерены вы выдержать это?

Иван Ильич мысленно вздохнул. Казалось бы, умнейший человек Сам, а такую ерунду иногда городит, только диву даешься! Конечно, начнешь проповедовать бедность, ежели у самого тебя капитала сроду не было и взяться ему неоткуда. Зелен виноград. А как очутится наш Кандидат в богатом имении, как начнет вместо вынужденного физического труда целыми днями кофей пить, в шахматы играть да на псовую охоту ездить, так мы еще посмотрим, что он запоет. То есть петь-то он, конечно, будет по тем нотам, что мы ему выдадим, а вот будет ли он внутренне так же убежден в прелестях нестяжательства? Вряд ли.

Да и с семьей то же самое. Графиня, конечно, немолода, а все ж не Пашенька и не Глашенька — да и девок из прислуги в имении в достатке. Поживет наш схимник в новой обстановке, глядишь, и смягчит свои суровые взгляды на противоположный пол.

Богатое имение да еще самарские земли, гости, развлечения, жена из хорошей семьи, слава по всей России! Как он это выдержит, бедный-несчастный?!

— Когда господин Головин изложил мне ваше предложение, я принял его за умалишенного, — задумчиво сообщил Кандидат. — Оно показалось мне диким, нереальным… да к тому же чудовищно аморальным. Чужая жизнь, чужая жена, дети, дом чужой… А потом мне подумалось: для самого графа Толстого и для его семьи мой отказ не изменит ничего. Не я, так другой, ведь вы свой замысел все равно не оставите, верно? Получается, что единственный человек, жизнь которого мое решение может изменить, — это я сам. Так, может быть, мне Господь с вами шанс посылает? — с некоторой даже доверчивостью спросил он у Самого. — Невероятный, фантастический, но единственно возможный? И решил согласиться. Ну семья, ну жена… Я немолод уже, денежное мое положение — да вы сами знаете. Станет невыносимо — ну убьете вы меня; так мне все одно не жить. А вдруг у меня получится? — Он вдруг совершенно по-детски улыбнулся. — Любопытно же…