Проект «Борода»

Он был идеален. Можно было бы пригласить его в столицу, оплатить ему проезд и постой, но Иван Ильич решил, что полезней будет увидеть Кандидата в его, так сказать, естественной среде обитания. Уведомив того письмом о предстоящем визите чиновника из Петербурга, он отправился навестить Кандидата лично.

Ах, как он раскаивался в собственной добросовестности несколько дней спустя! Он и забыл, какие в провинции дрянные дороги, если можно вообще называть дорогами бесконечные версты черной грязи, перемежающейся ухабами. К тому времени, как нанятый им от станции экипаж наконец достиг нужной деревушки, Ивану Ильичу казалось уже, что весь он покрыт синяками и шишками — в особенности место, которым он соприкасался с жесткой скамеечкой. Пошатываясь, он вылез на свежий воздух. Уставшая, взмыленная тройка проводила его укоризненными взглядами.

Усадьбу помещика Крыльцова он узнал сразу. Перед скромным одноэтажным домом густо росла черемуха, дальше начинались какие-то плодовые заросли — не то груши, не то вишни: время было осеннее, а Иван Ильич с детства ненавидел ботанику.

Покосившуюся дверь ему открыл сам Кандидат.

— Вы Головин из Петербурга, — скучно сказал он, игнорируя всякое приветствие, и, пока Иван Ильич трепетно всматривался в его лицо, пояснил: — Я по экипажу понял. Мы тут по звуку колокольчика всегда понимаем, какой сосед едет.

На этом Кандидат замолчал и с неприязнью уставился на Ивана Ильича из-под густых бровей. Вообще, лицо у него было малосимпатичное: полысевший хмурый лоб, тяжелый взгляд голубых глаз. Как и предсказывал Иван Ильич, Кандидат был нестрижен, и густая раздвоенная борода неаккуратно торчала пружинками влево и вправо от его загорелых щек. На удивление, он был в мундире.

— Вы так смотрите, — проницательно заметил Кандидат, опустив взгляд на свой наряд — несколько странный для человека, признающего злом присягу. — У нас тут кто в отставке, все так носят. Вы, верно, не служили?

Иван Ильич и в самом деле не бывал в армии. Окончив на отцовские деньги училище статских юнкеров, он поступил на службу в Е. И. В. канцелярию и более уж не покидал Петербурга иначе, как по казенной надобности.

— Так и будете молчать? — усмехнулся Кандидат. — Ну, прошу!

Следуя за ним, Иван Ильич вошел в темные сени, а оттуда — в такую же темную комнату. Пахло сеном и соломой; в глаза ему бросился позеленелый самовар, потом — серая от времени кружевная салфетка. Никаких следов прислуги Иван Ильич не заметил. Чаю ему тоже не предложили.

— Ну так что же вам от меня угодно, господин Головин? — осведомился Кандидат, усаживаясь в протертое узкое кресло.

И Иван Ильич неожиданно для себя самого выпалил:

— Вы хотели бы спасти Россию?

Кандидат немного помолчал.

— Я хотел бы спасти все человечество, — отвечал он совершенно серьезно. — Да вот беда: Господь, послав мне ясный ум, не дал вкупе с ним таланта убеждения. У соседей моих на уме лишь икра с селянкою, карты, да биллиард, да хористки с арфистками. К обедне они ходят, архиерею ручку целуют, а надо мною смеются. Дети их учат заповеди, только чтоб экзамен батюшке держать, а выдержав, забывают их на следующий день. Хоть бы не плодились, что ли…

— Так ведь род человеческий прекратится, — рассудительно заметил Иван Ильич. — Если не плодиться-то.

— А зачем ему продолжаться, роду человеческому? — без тени улыбки спросил Кандидат.

Иван Ильич подумал и сказал:

— Чтобы жила Россия.

— Вот. — Кандидат со значением поднял узловатый палец. — Вы человек государственный. Но что в Евангелии сказано о государстве? — Иван Ильич понял, что ответа от него не требуется, и промолчал. — То-то же. Так как же вы хотите, чтобы я спас Россию?

— Я дам вам трибуну, — сказал Иван Ильич, пристально глядя ему в глаза. — Есть у вас талант или нет, мне неизвестно. Но вас услышат.

…Через неделю Иван Ильич рапортовал Самому, что будущий граф Толстой найден и согласен, — но вот именно теперь, когда иссяк поток ужасных новостей с фронта, когда Господь смилостивился над Россией и расстановка сил вроде бы переменилась в нашу сторону, в Петербурге начался Большой процесс, и Сам, взбешенный теперь уже внутренним положением дел, как казалось, потерял всякий интерес к проекту «Борода».

Иван Ильич прекрасно понимал своего начальника. Большой процесс и его приводил в ярость — не сутью своей, но тем, как бездарно и непродуманно вело его правительство. То был хвост гениальной идеи трехлетней давности авторства генерал-прокурора Палена — побороть социалистические идеи в России одним ударом, просто арестовав всех социалистов. Третье отделение, возглавляемое тогда еще не Мезенцовым, а Потаповым, привычно взяло под козырек. Арестовали в самом деле всех — больше четырех тысяч человек, и кого надо было, и кого было совсем не надо, и пока почти три года шло дознание и следствие, эта огромная масса людей, по большей части ни в чем не повинных, находилась под арестом.

Большинство, разумеется, пришлось отпустить. Еще некоторые потеряли в заключении здоровье, превратились в инвалидов, сошли с ума, покончили с собой. По иронии судьбы, ко времени открытия процесса, когда обвиняемых осталось 196 человек, душевнобольным был признан и сам Потапов (я окружен сумасшедшими, думал Иван Ильич с некоторой даже гордостью за свой не пострадавший доселе разум; только Сам еще сохраняет рассудок, но и ему тяжело наблюдать, как Россией правят идиоты, и не иметь никакой возможности предотвратить надвигающуюся катастрофу).

Обвинительный акт составил 300 листов; процесс грозил растянуться на месяцы. Он был монументален и чудовищен, и либеральные журналисты охотно привлекали к нему все возможное общественное внимание, от возмущения до насмешек, и социалистов от этого, как ни странно, становилось не меньше, а больше.

Но все в России всегда навыворот — и пока их высокопревосходительства в состоянии полнейшего умопомрачения упоенно крушили все хорошее и полезное, до чего только могли дотянуться, проекту «Борода» неожиданно для Ивана Ильича помог отчаянный негодяй, авантюрист, революционер по фамилии Мышкин.