Генеральский развод. А что после?

Глава 23

В коридоре после заседания стало шумно.

Люди говорили сразу, собирали папки, звонили юристам, уточняли формулировки. Лидия Сергеевна почти плакала, но держалась. Нина Павловна ела конфету из музейной вазочки и утверждала, что «после такого цирка организм имеет право на сахар».

Марта вышла к окну в боковом коридоре. Ей нужно было пять минут. Пять минут без документов, без фамилий, без взглядов двух мужчин, каждый из которых сегодня сделал правильно. И этим снова всё усложнил. Сзади послышались шаги. Она не обернулась.

— Если это вы, Нина Павловна, я не хочу есть конфету.

— Это я, — сказал Александр.

Марта закрыла глаза.

— Тогда тоже не хочу.

Он остановился рядом, но не слишком близко.

— Я не надолго.

— Все так говорят.

— Я действительно.

Она повернулась. Александр выглядел усталым. Но не разбитым. В этом тоже была перемена: раньше он либо держался как сталь, либо разрушался так, что вся комната должна была заметить. Теперь просто стоял.

— Ты хорошо сказала, — произнёс он.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что если ты будешь мной гордиться, я вспомню, как когда-то жила ради твоего взгляда.

Он принял это. Не обиделся.

— Тогда скажу иначе. Ты сказала то, что нужно было сказать.

— Это можно.

Он кивнул. Пауза.

— Варвара хорошо сказала, — добавила Марта.

— Да.

— Береги её.

— Буду.

— Не как обязанность, которую ты героически несёшь.

— Я знаю.

— Как человека.

— Я стараюсь.

Она посмотрела. Он поправился сам:

— Я учусь.

— Лучше.

Он почти улыбнулся.

— Ты всё ещё исправляешь мои формулировки.

— Старые привычки.

— Не самые плохие.

Марта отвернулась к окну.

— Ты сегодня отказался от картин.

— Да.

— Тебе было трудно?

— Да.

— Почему сделал?

Он ответил не сразу.

— Потому что понял: если я удержу хоть что-то из этой истории только потому, что могу, я окончательно потеряю право говорить, что изменился.

— Ты хочешь вернуть это право?

— Нет. Хочу заслужить новое. Не для тебя. Для себя. Для дочери.

Марта почувствовала, как сердце сжалось. Дочь. Опять. Уже без прежнего острого удара. Скорее как шрам, который болит на перемену погоды.

— Это хорошая причина.

— Да.

— Александр.

— Что?

— Я всё ещё тебя люблю.

Он замер. Она сказала это спокойно. Без слёз. Без просьбы. Без надежды. И именно поэтому слова стали настоящими.

— Но я не хочу возвращаться туда, где эта любовь снова станет комнатой без выхода.

Он долго молчал. Очень долго.

— Я понимаю.

— Нет. Ты сейчас только услышал.

— Да, — сказал он тихо. — Понять придётся потом.

Она кивнула.

— Спасибо, что не споришь.

— Я хочу.

— Знаю.

— Очень.

— Знаю.

Он посмотрел на неё так, как смотрел когда-то дома у моря. До измены. До Варвары. До всех документов. Только теперь в этом взгляде было меньше уверенности и больше правды.

— Если бы я попросил один разговор после всего, — сказал он, — не сейчас, не как попытку вернуть, а чтобы проститься с тем, чем мы были... ты бы согласилась?

Марта закрыла глаза. Старое сердце сказало: да. Новое — не сразу.

— После родов Варвары, — сказала она. — После финального заключения. После того, как ты хотя бы один раз выберешь не меня в момент, когда хочется выбрать меня.

Он побледнел. Понял.

— Хорошо.

— Это не наказание.

— Знаю.

— Это проверка реальности.

— Я выдержу.

— Не обещай.

Он кивнул.

— Постараюсь.

Она подняла бровь. Он сам усмехнулся.

— Буду учиться.

— Иди к Варваре.

— Да.

Он ушёл. Не обернулся. Марта смотрела ему вслед и впервые не чувствовала, что теряет его. Она чувствовала, что перестаёт стоять у двери.

______________________________________________

Матвей ждал не в коридоре. В пустом лекционном зале. На столе перед ним лежала папка фонда, которую он, кажется, больше не собирался открывать. Он стоял у доски, где мелом ещё оставалась старая надпись после какой-то студенческой лекции:

«Реставрация — это не возвращение к прежнему виду, а честность по отношению к повреждению».

Марта остановилась у двери.

— Это Нина Павловна написала?

Матвей обернулся.

— Похоже на неё.

— Она везде.

— Как культурная плесень.

Марта невольно улыбнулась.

— Не говорите ей.

— Я ещё дорожу жизнью.

Она вошла.

— Вы хорошо выступили.

— Не надо.

— Почему?

— Если вы будете мной гордиться, я забуду, что это было не для вас.

Она замерла. Потом тихо сказала:

— Мы сегодня с Александром говорили почти то же самое.

Матвей побледнел, но удержал лицо.

— Понимаю.

— Нет. Не в том смысле.

— А в каком?

— В том, что вы оба учитесь делать правильно не ради меня.

Он посмотрел на неё.

— А если я всё ещё иногда ради вас?

— Тогда не говорите мне.

— Почему?

— Потому что я могу захотеть поверить.

Он молчал. Потом кивнул.

— Вы сказали ему, что любите его?

Марта закрыла глаза.

— Да.

Матвей отвернулся к доске. Удар пришёл. Она видела. Он не спрятал полностью. И не сделал из него оружие.

— Спасибо за честность, — сказал он.

— Я не закончила.

Он повернулся.

— Я сказала ему, что не хочу возвращаться туда, где эта любовь снова станет комнатой без выхода.

Матвей не ответил.

— И вам я скажу другое. Я не хочу идти туда, где меня ждут как доказательство, что мужчина сумел стать лучше.

Он сжал пальцы на краю стола.

— Я не хочу вас использовать для этого.

— Хотите.

Он хотел возразить. Остановился.

— Иногда, — признал он.

— Вот.

— Но не только.

— Знаю.

Марта подошла ближе.

— Вы мне важны. Не как новая дверь. Не как берег после шторма. Не как способ доказать, что я не сломана. Просто важны.

Он смотрел на неё так, будто эти слова были не утешением, а испытанием.

— Это много, — сказал он.

— Да.

— Но не выбор.

— Нет.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Вам больно?

— Да.

— Вы злитесь?

— Да.

— На меня?

— Нет. На время. На него. На себя. На то, что встретил вас не в свободной жизни, а в руинах. На то, что даже когда я веду себя правильно, это не даёт мне права быть выбранным.

— Это честно.