Страница 43 из 79
Они сидели в коридоре, пока врач задерживалась. Мимо проходили женщины с животами, мужчины с бахилами, медсёстры. На стене висел плакат о втором триместре. Варвара смотрела на него и думала, что беременность — странная вещь: внутри растёт будущее, а вокруг все продолжают таскать за собой прошлое.
— Всё нормально? — спросил Александр.
— Ты про анализы или про меня?
— Про тебя.
— Нет.
Он повернулся.
— Что-то болит?
— Саша.
Он замолчал.
— Не всё, что со мной не нормально, можно отнести врачу.
— Я понял.
— Правда?
— Да.
Она не поверила сразу. Потом поняла, что, возможно, поверила бы, если бы не боялась.
— Я не хочу, чтобы ты рассказывал мне сегодня про Марту, картины, Вяземского и всё, что происходит в доме у моря.
Он смотрел на неё несколько секунд.
— Хорошо.
— Просто хорошо?
— Да.
— Не будешь объяснять, что это важно?
— Это важно.
Она подняла бровь.
Он продолжил:
— Но сейчас я здесь. И если ты просишь не приносить это сюда, значит, я не принесу.
Варвара отвела взгляд. Потому что в груди что-то дрогнуло. Не любовь. Не надежда. Что-то спокойнее. Больное, но спокойное.
— Ты учишься быстрее, чем я рассчитывала.
— У меня строгие преподаватели.
— Я не преподаватель.
— Ты мать моего ребёнка.
Она посмотрела на него. Он произнёс это просто. Без попытки заменить этим всё остальное. И именно поэтому слова не обожгли. Врач вызвала их.
УЗИ было плановым, коротким. Ребёнок двигался больше, чем в прошлый раз, и врач сказала, что всё развивается хорошо. Варвара слушала профессионально, задавала вопросы, уточняла показатели.
Александр молчал. Потом врач повернула экран чуть ближе.
— Видите? Вот движение.
Варвара увидела. Александр тоже. Его лицо изменилось. Не резко. Но так, что Варвара поняла: он снова впервые что-то понял. Отцовство, кажется, приходит к мужчинам порциями. Врач улыбнулась.
— Хотите узнать пол, если получится?
Варвара застыла. Она не думала, что вопрос прозвучит сегодня. Вроде рано, вроде не обязано быть видно, вроде можно подождать. Но врач смотрела спокойно, привычно, как человек, для которого чужие судьбы ежедневно помещаются в несколько медицинских фраз.
Александр повернулся к Варваре. Не ответил за неё. Ждал. Это тоже было новым.
— Да, — сказала Варвара.
Голос прозвучал тише, чем она хотела. Врач посмотрела на экран, изменила угол датчика, чуть улыбнулась.
— Похоже, девочка. Я бы пока не давала стопроцентной гарантии, но очень похоже.
Девочка. Слово встало в воздухе. Варвара закрыла глаза. Девочка. Не аргумент. Не способ удержать. Не доказательство. Человек. Маленький человек, которому однажды придётся объяснять, почему взрослые так долго путали любовь, долг, вину и страх.
Александр взял её за руку. Не сразу. Осторожно. Так, будто спрашивал. Она не убрала. Но и не сжала в ответ. После приёма они вышли в коридор. Несколько минут молчали.
Потом Варвара сказала:
— Не говори сейчас ничего красивого.
— Я не умею.
Она почти улыбнулась.
— Умеешь. В этом проблема.
Он кивнул.
— Тогда скажу некрасиво.
— Попробуй.
— Я испугался.
Она повернулась.
— Чего?
— Что не смогу быть для неё лучше, чем был для вас обеих.
Варвара смотрела на него долго.
— Для неё тебе не надо быть идеальным. Ей нужен будет отец, который не врёт хотя бы себе.
— Я попробую.
Она прищурилась.
Он исправился:
— Я буду учиться.
— Лучше.
Он выдохнул.
— Варя.
— Что?
— Спасибо, что не делаешь из неё способ меня удержать.
Удар был тихим. Но попал. Раньше она бы обиделась. Справедливо. И устроила бы сцену. Тоже справедливо. Теперь она только посмотрела на него.
— Я делала.
Он молчал.
— Не делай вид, что нет. Я делала. В мыслях. Иногда словами. Иногда вещами в шкафу. Иногда ужинами. Иногда тем, что клала твою руку на живот и ждала, что ты почувствуешь не ребёнка, а меня.
Александр не отвёл взгляда.
— Прости.
— Не надо сейчас. Я не для этого сказала.
— А для чего?
Варвара положила ладонь на живот.
— Чтобы больше не делать.
Он кивнул.
— Я услышал.
— Хорошо.
Она пошла к выходу.
— Я отвезу? — спросил он.
Варвара остановилась.
— Нет. Я сама.
Он не спорил.
Только спросил:
— Напишешь, когда доедешь?
Она посмотрела на него.
— Как отец спрашиваешь?
— Да.
— Тогда напишу.
И ушла.
Александр остался в коридоре клиники, держа в руках снимок, на котором ещё ничего нельзя было разобрать без подписи врача. Девочка. Слово было легче медали. И тяжелее приговора.
______________________________________________
Марта вернулась в музей через два дня. Не потому, что была готова. Потому что «готова» перестало быть рабочей категорией. Картины не ждали, пока люди справятся с собой. Документы не становились мягче от того, что кому-то больно. История не спрашивала, удобно ли ей появляться именно сейчас.
В лабораторном зале «Лунная дорога» и «Утренний берег» стояли рядом. Впервые за десятилетия. Одна — тёмная, ночная, с лунной полосой на воде и закрытой фразой под поздней записью. Вторая — светлая, утренняя, внешне спокойная, почти холодная, будто всё главное в ней происходило не на поверхности, а за слоем воздуха. Марта вошла и остановилась. Две картины. Два берега. Два мужчины. Две версии её будущего. Она не любила такие прямые символы. Жизнь, кажется, не интересовалась её вкусом.
Матвей уже был там. Один. Не у стены — за столом, с разложенными документами. На этот раз он был без костюма, в тёмной водолазке и с засученными рукавами. Непривычно. Менее официальный. Более настоящий. Или просто усталый.
— Вы рано, — сказала Марта.
— По графику.
Она посмотрела на часы.
— На четыре минуты раньше.
— Я стоял за дверью шесть минут, чтобы не нарушить границу. Засчитайте.
— Засчитываю частично.
Он улыбнулся. Коротко.
— Щедро.
Она подошла к столу.
— Что это?
— Полный пакет писем по Марте Вяземской-Воронцовой. Без купюр. Я обещал.
Марта не сразу взяла папку.
— Почему сейчас?
— Потому что вчера хотел оставить часть у себя.
— А сегодня?
— Понял, что это будет не осторожность, а трусость.
Она подняла глаза.
— Сильно.
— Неприятно.
— Для вас?