Страница 37 из 79
Сначала проверили нижние ящики стола. Потом старый шкаф с растворителями. Потом деревянные рамы, подрамники, коробки с тканью. Нашли засохшие кисти, ржавый нож, счета за 2003 год, письмо от музея, в котором отцу предлагали «рассмотреть возможность консультации по частному морскому пейзажу», и чек из строительного магазина, совершенно не связанный с драмой, но почему-то сохранившийся как государственная тайна.
К одиннадцати утра Марта уже была зла на отца. По-настоящему. Не красиво. Не скорбно. Бытово.
— Если он хотел, чтобы я что-то нашла, — сказала она, стоя на коленях перед старым комодом, — мог бы написать: «третий ящик, за папкой с актами». Это было бы слишком просто?
— Мужчины любят оставлять загадки, — сказала Нина Павловна. — Так они кажутся себе глубже.
— Папа не был таким.
— Был. Просто ты была маленькая и любила его.
Марта резко обернулась.
— Не надо.
— Надо. Любовь к мёртвым не должна мешать видеть их целиком.
Марта хотела ответить. Не успела. Во дворе хлопнула калитка. Обе замерли.
— Ты кого-то ждёшь? — спросила Нина Павловна.
— Нет.
— Вот и началось.
Марта поднялась. На крыльце стоял Матвей Вяземский. Один. Без водителя.
Без папки. В тёмном пальто, с волосами, растрёпанными ветром, и выражением лица, которое сразу сообщало: он знает, что ему здесь не рады, но всё равно пришёл. Марта открыла дверь, не выходя на крыльцо.
— Вы потеряли музей?
— Нет.
— Тогда почему вы у моего дома?
— Потому что мне пришло сообщение.
Она похолодела.
— Какое?
Матвей достал телефон и показал экран. Неизвестный номер.
«Если Вяземский хочет “Утренний берег”, пусть спросит у женщины, которая живёт в доме Марты. Но пусть не берёт то, что ему не отдавали».
Марта перечитала. Потом ещё раз. Дом Марты. Женщина, которая живёт.
— Когда пришло?
— Полчаса назад.
— И вы решили приехать?
— Да.
— Вместо того чтобы сначала написать?
— Да.
— Прекрасно. Хотите честно?
— Предпочту.
— Вы ведёте себя как человек, которому кажется, что любая тайна обязана открываться при его личном присутствии.
Матвей кивнул.
— Справедливо.
— И?
— И я всё равно здесь.
— Это уже наглость.
— Да.
Он не оправдывался. И это раздражало сильнее. Нина Павловна появилась за спиной Марты.
— О, Вяземский. А я только подумала, что нам не хватает мужчины, который будет стоять красиво и мешать.
— Нина Павловна, — он склонил голову. — Постараюсь быть функциональным.
— Начните с того, что не входите без приглашения.
Матвей посмотрел на Марту. Она не хотела впускать. И хотела. Не его. Ответы.
— Вы входите не как хозяин тайны, — сказала она. — А как человек, которому временно разрешили помогать искать.
— Принимается.
— И ничего не трогаете без моего разрешения.
— Принимается.
— И если начнёте говорить о праве собственности раньше, чем мы поймём, что ищем, я выставлю вас вон.
— Это будет болезненно для моего достоинства.
— Переживёте.
Он вошёл. Дом сразу стал теснее. Не физически. Марта это почувствовала и разозлилась на себя за то, что почувствовала.
Матвей снял пальто, оглядел прихожую, но не с любопытством богача, оценивающего бедность. И не с жалостью. Скорее так, как смотрят на место, которое внезапно оказалось частью карты, хотя вчера было пустым углом.
— Здесь ваш отец жил?
— Работал. Жил иногда.
— А ваша мать?
— Бывала.
— Вы не знали?
— Мне было двенадцать, когда она умерла. В этом возрасте семейные тайны выглядят как взрослые папки, которые нельзя трогать.
Он кивнул.
— Простите.
— За что?
— За то, что спросил резко.
— Вы спросили нормально.
— Тогда не простите.
— Не прощу.
Нина Павловна фыркнула.
— Вот теперь можно искать. Атмосфера правильная.
Они вернулись в мастерскую. Марта показала письмо отца. Матвей прочитал его стоя. Не комментировал. Не пытался сразу присвоить смысл. За это она была ему почти благодарна.
— «Одни умеют присваивать. Другие — возвращать так, будто снова забирают», — прочитал он вслух. — Неприятно точно.
— Вы о ком?
— О нас. О Вяземских.
— Только о вас?
Он поднял глаза.
— Нет. О Воронцовых тоже. Но они пока отсутствуют, поэтому я проявляю благородство экономно.
— Не увлекайтесь.
— Не планировал.
Нина Павловна постучала по стене за старым стеллажом.
— Хватит обмениваться фамильными уколами. Стеллаж двигать будем?
Марта посмотрела на стеллаж. Тяжёлый. Старый. Заставленный коробками. Именно он стоял у стены, которую отец когда-то почему-то обшил деревянными панелями, хотя вся остальная мастерская была просто оштукатурена.
— Будем, — сказала она.
Матвей снял пиджак.
Марта подняла бровь.
— Что?
— Вы сказали быть функциональным.
— Это не означает устраивать демонстрацию мужественности.
— Я постараюсь двигать стеллаж скромно.
Нина Павловна сухо сказала:
— Главное — не надорвитесь от собственной иронии.
Стеллаж поддался не сразу. Он скрипел, цеплялся ножками за пол, угрожал обвалить коробки и, кажется, честно пытался умереть на месте. Матвей молча толкал с одной стороны, Марта убирала мелкие вещи, Нина Павловна командовала так, будто всю жизнь руководила не реставрацией, а портовыми грузчиками.
— Не туда. Правее. Да не вашей правой, Вяземский, нормальной правой.
— У меня правая стандартная.
— У мужчин вашего круга ничего стандартного. Всё с семейными претензиями.
Матвей коротко рассмеялся. И в этот момент стеллаж наконец отъехал.
За ним оказалась деревянная панель. На первый взгляд обычная. Но Марта сразу увидела тонкую щель по левому краю. Не строительную. Сделанную.
— Нож, — сказала она.
Нина Павловна протянула ей реставрационный шпатель.
— Ножом варвары работают. Мы — культурные люди.
Марта вставила шпатель в щель.
Панель не поддалась.
Матвей подошёл ближе.
— Можно?
— Нет.
Он отступил. Она попробовала ещё раз. Панель щёлкнула. Сухо. Будто замок проснулся после долгого сна. За деревом была узкая ниша. В ней — свёрток. Не большой. Продолговатый. Завёрнутый в потемневшую ткань и перевязанный бечёвкой. Марта не взяла его сразу. Все трое смотрели молча.
Потом Нина Павловна сказала: