Страница 31 из 79
Глава 11
На следующий день Марта вспомнила то, о чём почему-то не подумала сразу. Воронцовой она не родилась. Она стала ею десять лет назад — в тот день, когда надела белое платье, подписала документы, приняла кольцо и чужую фамилию так легко, будто любовь действительно может сделать чужое своим без остатка.
Тогда фамилия Воронцова казалась ей не потерей, а домом. Теперь дом рассыпался. А фамилия осталась. Марта сидела на кухне у маяка, перед ней лежали распечатанные снимки рентгена, старый блокнот отца, чашка остывшего кофе и телефон с непрочитанным сообщением от Александра.
Он написал ночью:
«Я не понимаю. Ты точно видела эту фразу на картине?»
Она не ответила. Не потому, что не хотела. Потому что не знала, как объяснить человеку, который подарил ей кольцо с гравировкой, что эта гравировка внезапно перестала принадлежать их браку.
«Свет найдёт берег».
Вчера на снимке эта фраза проступила из тёмного слоя картины так, будто кто-то из прошлого протянул руку и коснулся её за плечо. Марта провела пальцем по распечатке. Буквы были не полными. Обрывки, тени, следы под поздней записью. Но достаточно явные, чтобы больше не считать совпадением.
Она открыла блокнот и написала:
Фраза на кольце.
Фраза на картине.
В письмах Вяземского — женщина «М.».
Проверить оборот.
Почему я сказала это Александру до свадьбы?
Почему мне казалось, что это мои слова?
Она смотрела на шестой пункт дольше остальных.
За окном плотник снова ругался с наличником. Дом у маяка жил своей грубой, упрямой жизнью: скрипел, пылил, требовал денег и терпения. Месяц назад Марта пряталась в нём от разрушенного брака. Теперь дом будто сам вытаскивал из неё старую семейную боль, о которой она ничего не знала.
Телефон завибрировал. Нина Павловна.
«Ты живая?»
Марта ответила: «Относительно».
«Относительно — это для музейного акта. Мне нормально скажи».
Марта усмехнулась. «Живая. Но плохо».
Ответ пришёл почти сразу: «Через сорок минут буду. Не умирай без свидетелей».
Марта положила телефон. Потом открыла ящик старого отцовского стола. Она уже искала там раньше документы на дом, счета, старые фотографии. Но теперь искала не бумаги. Искала память. То, что могло объяснить, почему фраза, найденная на картине из коллекции Вяземских, жила в её голове ещё до свадьбы. На дне ящика лежала жестяная коробка из-под чая. Марта не помнила её.
Крышка открылась с хриплым щелчком. Внутри были пуговицы, старый ключ, засохшая кисть, две фотографии матери и тонкая связка бумажек, перевязанная выцветшей синей лентой.
На верхнем листке почерком отца было написано: «Марта. Не срочно. Когда-нибудь».
Она замерла. «Когда-нибудь» наступило без предупреждения. Марта развязала ленту. Первым оказался лист из старого каталога. Морская живопись конца девятнадцатого века. На полях отец сделал карандашную пометку: «Лунная дорога? Проверить Вяземских».
Второй лист был обрывком письма. Не оригинал — копия. Почерк старый, трудный, почти танцующий. Марта разобрала только несколько слов: «...если свет найдёт берег, значит, она простила...»
Она перестала дышать. Ниже отец подписал уже своим почерком: «Фраза не наша. Но почему мать её помнила?» Марта медленно села.
Мать. Значит, фраза пришла не от неё. Не из красивого порыва на пирсе. Не из любви к маякам. Она слышала её раньше. В детстве? От матери? От отца? Почему никто не сказал?
Дверь кухни резко открылась.
— Я стучала, — сказала Нина Павловна. — Потом решила, что с твоими драмами вежливость уже не соответствует обстановке.
Марта молча протянула ей листы. Нина Павловна сняла очки, надела другие, прочитала. Лицо у неё изменилось не сразу. Сначала она выглядела раздражённой. Потом — внимательной. Потом — слишком спокойной.
— Вы знали? — спросила Марта.
Нина Павловна подняла глаза.
— Что именно?
— Не играйте со мной.
— Я не играю. Я выбираю, насколько честно ты сейчас выдержишь.
— Полностью.
— Это редкий режим. Обычно люди просят правду, а хотят обезболивающее.
— Нина Павловна.
Та положила лист на стол.
— Твой отец что-то искал. Давно. Ещё до твоего поступления в институт. Говорил, что в семейных бумагах твоей матери есть странное совпадение с одной морской картиной. Я не лезла.
— Почему?
— Потому что взрослые люди иногда имеют право на тайны, если эти тайны никого не убивают.
— А если теперь убивают?
— Тогда вскрываем.
Марта встала.
— Почему он мне не сказал?
— Может, хотел сначала проверить.
— Он умер семь лет назад.
— Значит, не успел.
— Удобный ответ.
— Зато вероятный.
Марта прошлась по кухне.
— Моя мать знала эту фразу?
— Возможно.
— Откуда?
— Не знаю.
— А кто знает?
Нина Павловна посмотрела на жестяную коробку.
— Может, твой отец. Если оставил ещё что-то.
Марта резко высыпала содержимое коробки на стол. Пуговицы раскатились, ключ упал на пол, фотографии скользнули к краю. На обороте одной из них была надпись: «Марта. Три года. У маяка».
На фото маленькая девочка сидела на ступенях этого самого дома. Рядом с ней — мать. Красивая, усталая, с тёмными волосами, убранными назад. Она держала девочку за плечи и смотрела не в камеру, а куда-то в сторону моря.
Марта перевернула вторую фотографию. Там была женщина, которую она не знала. Старый снимок. Желтоватый, с обломанным краем. Женщина в светлом платье стояла у скалы. За её спиной угадывался маяк — не точно этот, но похожий. На лице было что-то странно знакомое: не черты, нет. Поворот головы. Упрямое спокойствие.
На обороте старым почерком было написано: «М. Воронцова. 1898».
Нина Павловна тихо выругалась. Марта смотрела на надпись.
— Я не Воронцова по крови.
— Нет.
— Тогда это не моя родственница.
— Не спеши.
— Как не спешить? Я взяла фамилию Александра. Если на картине была М. Воронцова, это может быть его семья. Не моя.
Сказать это оказалось больнее, чем она ожидала. Потому что тайна, которая секунду назад казалась её собственной, снова потянула к Александру. Даже здесь. Даже в старой картине. Даже в фразе, которую она считала своей.
— Может быть, — сказала Нина Павловна.
— Значит, нужно спросить его.
— Нужно.
— Я не хочу.
— Это другое.
Марта засмеялась коротко и зло.