Страница 24 из 79
— Вот здесь первое упоминание. «Лунная дорога. Гурзуф. Малый формат». Ни автора, ни точной даты. Потом в письме моего прадеда — уже «работа И. К.». Полной фамилии нет. В семейной легенде, разумеется, всё давно стало Айвазовским.
— Семейные легенды всегда уверены в себе больше, чем документы.
— Поэтому я и финансирую экспертизу.
— Только поэтому?
Он посмотрел на неё.
— Нет.
Марта ждала. Матвей не стал уходить в сторону.
— Мой отец считал эту историю болезнью семьи. Говорил, что Вяземские сто лет разговаривают не с живыми, а с пропавшими рамами. Я долго думал, что он прав.
— А потом?
— Потом умерла бабушка. Оставила мне ящик писем и фразу: «Не дай им второй раз сделать вид, что ничего не было».
— Им?
— Всем. Государству. Семье. Тем, кто крал. Тем, кто молчал. Тем, кто потом красиво оформил чужое исчезновение в музейную легенду.
Голос оставался ровным. Но в нём было железо. Марта вдруг поняла, что этот человек не просто хочет восстановить картину. Он хочет восстановить справедливость, хотя, возможно, сам не верит, что это возможно. Опасная мотивация. Сильная. Но опасная.
— Реставрация не возвращает прошлое, — сказала она.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Многие думают, что если снять грязь, всё станет как было. Не станет. Повреждение останется. Просто перестанет быть единственным, что видно.
Матвей молчал.
Потом сказал:
— Возможно, именно это мне и нужно.
Марта не ответила.
Потому что вдруг услышала в этих словах слишком много своего.
______________________________________________
Александр приехал к Варваре в девять двенадцать. Она открыла дверь не сразу. На этот раз на ней не было ни тёмного платья, ни тщательно продуманной уязвимости. Джинсы, свободная белая рубашка, волосы собраны. На кухне действительно был ужин: рыба, салат, вода с лимоном. Никаких свечей. Никаких тюльпанов. Александр заметил.
— Ты убрала цветы.
— Они завяли.
— За день?
— У меня талант.
Он снял пальто.
На этот раз повесил на крючок. Варвара увидела. И почти ненавидела себя за то, что увидела.
— Проходи, — сказала она.
Они сели за стол. Несколько минут говорили о враче, анализах, следующем приёме. Александр отвечал внимательно. Слишком внимательно. Как человек, который решил быть правильным.
Варвара слушала и вдруг понимала: раньше она мечтала именно об этом. Чтобы он сидел напротив, обсуждал с ней ребёнка, спрашивал о самочувствии, не смотрел на часы. И теперь, когда он делал это, ей было больно. Потому что в его правильности не было голода по ней.
— Квартира рядом не нужна, — сказала она.
Александр поднял глаза.
— Почему?
— Потому что я не хочу жить под твоим наблюдением.
— Это не наблюдение.
— Ты правда думаешь, я не умею читать между строк? «Рядом» — это чтобы быть доступным. Чтобы успокоить совесть. Чтобы в любой момент приехать, помочь, проконтролировать и снова уехать.
— Я хочу, чтобы тебе было безопасно.
— Мне будет безопаснее, если я сама выберу, где жить.
Он откинулся на спинку стула.
— Ты злишься из-за Марты.
— Нет.
— Варя.
— Нет, Саша. Не всё во мне теперь из-за Марты. Удивительно, правда? У меня тоже есть отдельная личность.
Он замолчал. Она вдохнула.
— Я хочу, чтобы ты был отцом. Правда хочу. Не героем, не кошельком, не виноватым мужчиной, который покупает всё, кроме любви. Отцом. Но я не хочу, чтобы ты командовал моей беременностью.
— Я не командую.
— Пока нет. Но ты уже прикидываешь, где мне жить, кто будет врачом, какая машина удобнее, как организовать охрану. Ты даже заботишься как человек, который строит оборону.
— Я иначе не умею.
— Учись.
Фраза прозвучала тихо. Но он услышал.
— Ты изменилась за сутки, — сказал Александр.
Варвара усмехнулась.
— Не льсти себе. Я просто сегодня поговорила с человеком, который принёс мне стакан воды и не попытался решить мою жизнь.
Александр посмотрел внимательнее.
— С кем?
— С коллегой.
— Мужчиной?
Варвара замерла. Потом медленно улыбнулась.
— Вот оно.
— Я просто спросил.
— Нет. Ты проверил, есть ли на территории другой самец.
— Варя.
— Что? Неприятно, когда женщина вдруг не ждёт у окна, а разговаривает с людьми?
Он сжал челюсть. И это впервые за вечер ей понравилось. Не потому, что она хотела ревности. А потому, что он наконец перестал быть благородным памятником собственной вине.
— Я не имею права ревновать, — сказал он.
— Верно.
— Но ревную.
Она не ожидала. Слишком честно. Слишком поздно.
— К чему? — спросила Варвара. — К стакану воды?
— К тому, что кто-то может оказаться рядом с тобой проще, чем я.
Она смотрела на него долго. И поняла: это не любовь. Но уже не пустота. Сложнее.
Грязнее. Человечнее.
— Тогда не будь сложным там, где нужно просто быть, — сказала она.
Он кивнул.
— Постараюсь.
— Я не люблю это слово.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. «Постараюсь» — это место, где мужчины прячут будущую неудачу.
Он почти улыбнулся.
— Тогда сделаю.
— Вот так лучше.
Ужин остывал. Они ели мало, говорили больше. Не нежно. Не как пара. Не как семья. Но без прежней игры в тени.
Перед уходом Александр остановился у двери.
— Я могу приехать завтра?
Варвара впервые не ответила сразу. Раньше сказала бы «да» слишком быстро. Теперь подумала.
— Можешь. Но не вместо ответа себе. Не вместо Марты. Не потому что виноват.
— А если я пока не умею иначе?
— Тогда учись по дороге. Но не заставляй меня быть учебным полигоном.
Он кивнул.
— Хорошо.
Когда дверь закрылась, Варвара не села на пол. Не заплакала. Она убрала тарелки, вымыла чашки, вытерла стол. Потом подошла к окну и положила ладонь на живот.
— Слышишь? — сказала она тихо. — Мы не будем ждать, пока нас выберут из жалости.
Слова прозвучали слишком смело. Почти неправдоподобно. Но впервые она сказала «мы» не про себя и Александра. Про себя и ребёнка. И это было началом.
______________________________________________
Марта вернулась к маяку затемно. На пассажирском сиденье лежала папка с копиями архивных материалов, акт предварительного осмотра и визитка Матвея Вяземского. На обороте визитки он написал прямой номер.
— Только по проекту, — сказал он, протягивая её.
— Я и не собиралась звонить вам по душевным вопросам.
— Жаль. Я умею молчать.