Страница 2 из 79
Александр вошёл быстро, на ходу снимая перчатки. На нём был тёмный китель, ворот расстёгнут, волосы влажные от дождя. От него пахло холодным воздухом, табаком и дорогим одеколоном с горькой древесной нотой. Он выглядел усталым, красивым, живым — и на долю секунды таким родным, что Марте стало почти физически плохо.
Потом он увидел её у стола.
Его взгляд скользнул к телефону.
И всё понял.
В кабинете стало очень тихо.
Даже море за окнами будто отступило.
— Марта, — сказал он.
Имя прозвучало не как обращение. Как попытка удержать.
Она смотрела на него и вдруг остро заметила каждую деталь: широкие плечи, мокрую прядь у виска, чуть сбитое дыхание, руку, ещё не снявшую вторую перчатку. Вот этот мужчина, её муж, генерал, человек с лицом из бронзы и голосом, который мог остановить спор одним словом, сейчас боялся.
Не за неё.
За себя.
— Кто она? — спросила Марта.
Александр молчал.
— Не заставляй меня повторять, — сказала она. — Я всё равно повторю. Только уже громче.
Он снял вторую перчатку. Медленно. Слишком медленно.
— Её зовут Варвара.
Имя вошло в комнату и осталось между ними, как третий человек.
— Варвара, — повторила Марта. — Красиво. Почти жаль ненавидеть.
Александр вздрогнул.
— Она врач.
— В госпитале? — Марта посмотрела на телефон. — Как неожиданно.
— Марта…
— Не говори моё имя таким голосом. Он тебе больше не идёт.
Он замолчал.
Эта его способность замолкать всегда когда-то казалась ей силой. Теперь — удобством. В молчании можно спрятать что угодно: усталость, измену, чужие духи на рубашке, беременность любовницы. Хотя о последнем Марта ещё не знала.
— После «Сирены»? — спросила она.
Александр поднял глаза.
Вот теперь она попала точно.
— Да.
«Сирена». Закрытая операция, после которой он вернулся другим. Спал по два часа. Вздрагивал от резких звуков. Молча стоял под душем по сорок минут. Однажды ночью Марта нашла его на балконе босым, в одной рубашке, с таким лицом, будто он видит не море, а огонь.
Она не спрашивала.
Он сказал: «Не надо».
Она ответила: «Хорошо».
Какая послушная жена. Какая удобная любовь.
— Сколько? — спросила Марта.
Александр посмотрел на неё.
— Сколько, Саша?
Имя сорвалось неожиданно. Домашнее, редкое, почти ласковое. От этого оно прозвучало страшнее, чем если бы она ударила его по лицу.
Он побледнел.
— Девять месяцев.
Марта кивнула.
Один раз.
Девять месяцев.
За девять месяцев рождается ребёнок. Умирает доверие. Человек привыкает к двойной жизни настолько, что начинает считать её сложной, а не подлой.
Она вспомнила эти месяцы не календарём, а сценами.
Новый год. Александр у окна с бокалом шампанского. Его пальцы на её спине. Февраль. Он возвращается поздно, ложится рядом и говорит: «Устал». Март. Она болеет, он привозит лекарства. Телефон всё время экраном вниз. Апрель. Приём. Его рука на её талии, чужие взгляды, её синее платье. Май. Его день рождения. Она дарит ему старинный компас. Он говорит: «Ты всегда знаешь, как вернуть меня к берегу».
Вернуть.
Какое смешное слово.
— Ты спал с ней и приходил ко мне? — спросила Марта.
Александр отвёл глаза.
— Не смей, — сказала она.
Он снова посмотрел на неё.
— Да.
Слово было коротким. Честным. Поздним.
— Спасибо, — произнесла Марта. — Наконец-то в нашем доме появился новый жанр. Правда.
— Я не хотел, чтобы всё было так.
— А как ты хотел? — она сделала шаг к столу, но не к нему. — Чтобы я сама догадалась? Чтобы Варвара устала ждать и пришла ко мне с цветами? Или чтобы ты однажды за ужином сказал: «Марта, передай соль. Кстати, я девять месяцев предаю тебя, но очень мучаюсь»?
— Хватит.
Слово вырвалось у него резко. Слишком резко.
Марта медленно подняла брови.
— Хватит?
Александр сразу понял ошибку. На его лице мелькнуло раскаяние, но оно только сильнее разозлило её.
— Прости. Я не должен был.
— Нет, почему же. Очень в твоём стиле. Сначала ты делаешь из моей жизни фарс, потом командуешь, когда мне хватит реагировать.
— Я не командую тобой.
— Уже нет.
Он сжал челюсть.
— Я виноват.
Марта рассмеялась.
Тихо. Почти без звука.
— Какое красивое слово. Удобное. Виноват. Сказал — и будто уже что-то сделал.
— Я не прошу тебя простить меня сейчас.
— Сейчас? — Она посмотрела на него с искренним удивлением. — Ты правда думаешь, что здесь проблема в расписании?
Он молчал.
— Скажи честно, Александр. Ты любишь её?
Он резко вдохнул.
Вот оно. Не сообщение. Не девять месяцев. Не её сарказм. Этот вопрос попал туда, где у него всё ещё оставалась живая ткань.
— Я не знаю.
Марта посмотрела на него долго.
— Ложь.
— Я правда не знаю.
— Нет. Ты всегда знаешь. Ты можешь не говорить. Можешь откладывать. Можешь превращать трусость в сложный период. Но ты знаешь. Просто ответ тебе не нравится.
— Не превращай это в допрос.
— А во что мне это превратить? В семейный вечер? В молитву? В благодарность за то, что ты хотя бы не привёл её жить на второй этаж?
— Марта.
— Что? — Она шагнула ближе. — Скажи. Договори. Ты же привык, что тебя слушают до конца.
Он смотрел на неё, и в его глазах впервые не было защиты.
— После «Сирены» я не мог вернуться домой.
— Ты вернулся.
— Телом.
— Какая пошлость.
Он вздрогнул.
— Я не мог быть с тобой таким.
— Каким? Сломанным? Испуганным? Живым?
Он молчал.
— Я была твоей женой, Александр. Не пресс-службой. Не портретом в рамке. Не женщиной для приёмов. Я имела право видеть тебя не только красивым.
— Я не хотел тащить это в наш дом.
— И потащил другую женщину в нашу постель.
Он закрыл глаза.
Попала.
Марта вдруг почувствовала странное удовлетворение. Не гордость, не радость. Просто понимание, что её слова наконец делают с ним хоть что-то. Боль должна была перестать быть только её.
— С ней было проще, — сказал Александр глухо.
— Конечно. С чужими всегда проще. Они не знают, каким ты обещал быть.
Он опустил голову.
— Это не оправдание.
— Тогда не говори это тоном оправдания.
В этот момент зазвонил чёрный служебный телефон.
Резкий звук разрезал комнату, как команда тревоги.