Страница 70 из 100
Глава 38. Еще одна причина оставаться здесь
Голос Дракона звучал низко, вкрадчиво, обволакивающе.
От его вибраций я, кажется, начинала сходить с ума. Так и тянуло шагнуть к Фейергару ближе, взять его горячую сильную ладонь и приложить ее к своей щеке, закрыть глаза, крепко-крепко прижаться к нему и забыть все беды.
Но я упрямо сделала все наоборот.
Отшагнула от Фея еще на шаг, пылая от негодования.
— Вы, кажется, спутали мой дом с лавкой интимных товаров! — выкрикнула я. — Никаких пикантных и сексуальных десертов я не пеку, Фей! Бублик могу предложить!
Шиш ему! Шиш, а не сексуальных булочек!
Испеку ему жесткий сухой кулич с подгоревшим горьким изюмом!
Я думала, он обидится от моих гадких намеков. Смутится. Почувствует горячий стыд. Обожжется, уйдет, упрятав свои эротические желания поглубже.
Но Фей только рассмеялся. Совершенно искренне, свободно, легко, как будто мое злое оскорбление его не коснулось.
— Можно и бублик, — проворковал он чарующе. — Если только он будет полит самой нежной розовой глазурью и… будет пахнуть сладкими орехами.
Я чуть со стыда не умерла.
Потому что однажды ночью, после очень откровенных и бесстыжих ласк, наслушавшись криков и стонов юной Иоланты, измучив ее нежное тело до крупной животной дрожи и наставив на стройных бедрах синяков, удерживая силой их разведенными, Фей сказал, что на вкус она точь-в-точь, как мякоть экзотического ореха.
— Фей, зачем вы это делаете, — пролепетала я, чувствуя, как мои коленки дрожат и ноги подгибаются от этих воспоминаний. — Зачем дразните меня…
Фей вдруг очень плотоядно облизнулся, глядя мне прямо в глаза. Его зрачки расширились, ноздри чувственно затрепетали. Губы покраснели от прилившей к ним крови, и он отчетливо произнес:
— Я был бы не прочь отведать этого лакомства еще раз. И много раз.
Кажется, у меня даже грудь запылала румянцем от стыда! И соски вспыхнули огнем, став чувствительными и твердыми.
— Вы получите свои пончики! — выкрикнула я. — Только покиньте мой дом сейчас!
— Звучит, как обещание, — заметил Фей, благостно улыбаясь и подходя ко мне.
— Обещание накормить вас пирогами! — черт!
У меня чуть кожа с губ не слезла от стыда. Что за напасть такая — все мои слова обращаются в какую-то пошлятину?!
— Это хорошее обещание, — цедит Фей, все так же странно улыбаясь.
А потом вдруг хватает меня за руку, за локоть, очень цепко и больно. И рывком отправляет меня к себе за спину, все так же красиво и ровно стоя у окна.
Облетая его, как Луна облетает Землю, по дуге, я лишь успеваю увидеть, как он выхватывает из-под одежды пистолет и стреляет, целя в окно.
Его лицо абсолютно спокойное, недрогнувшее. Поднятая для выстрела рука тверда и пряма, буйные длинные волосы разметались по плечам.
Бах!
Комнату обволакивает синеватое облако дыма от выстрела. В моем горле щиплет от кисловатого и едкого запаха пороха. От грохота уши заложило. Стекла от выпущенной пули брызнули в разные стороны, в комнату рвется холод и снег, сразу переставший казаться чистым и уютным.
И я лишь вижу злое торжество на лице Фейергара и желание стрелять еще…
— Вы что, с ума сошли, Фей?! — ору я. — Вы заморозите мне детей!
— Заткните разбитое стекло одеждой и поднимитесь к детям, — рычит он в ответ, опуская руку и вглядываясь острым огненным взглядом в заснеженный сад. — Через час стекольщики будут у вас, и все исправят!
От его благостного игривого настроения не осталось и следа. Теперь он был ужасен, страшен в своем хищном стремлении поймать и разорвать того, в кого только что целился…
Из горла его рвется клокочущий рык, полный досады и злобы.
О, небо, как сейчас он похож на ощетинившегося дракона! Никогда не видела, как он обращается, но, думаю, одного мгновения его ярости достаточно, чтобы уловить образ чудовища, притаившегося под гладкой оболочкой красивого человека…
И это страшно.
На миг вспоминаю свою соперницу, Милдред, которая с Феем прошла войну. И мне становится стыдно, потому что я сейчас веду себя как растерянная трусиха. Как какая-то кисейная барышня, беспомощная и слезливая.
Я не хочу быть такой! Но мне нужно приложить усилие, чтоб взять себя в руки. А вот она…
Как Милдред вообще осмелилась пойти против воли Фейергара? Она-то наверняка видела его драконью сущность. Знает, каков он в гневе. Знает его силу, на что он способен — тоже в курсе. И все равно поступила так, как хотела?..
— В кого вы стреляли?! В кого вы стреляли?! — кричу я, и Фей оборачивается ко мне. Тяжело, словно его стройное, сильное тело вмиг стало неживым, каменным и неподъемным.
Глаза его, еще секунду назад бывшие ласковыми, темными теперь горят, как алые рдеющие угли. Узкие зрачки подрагивают, а дыхание такое горячее, что сдувает назад мои волосы, выбившиеся из прически, и обжигает мне щеки.
— В нее, — кратко отвечает он. Очень сухо и очень неохотно. Будто ему и разговаривать-то со мной лень.
Будто все его слова до этого мига были игрой…
Он что, на живца ее ловит?! А живец — это я?!
А потом до меня доходит, вместе с удушающей волной страха — он ведь о Милдред говорит! Она — это Милдред!
И других врагов, в которых он готов палить из окон моего дома, у него нет!
— Она что, жива?!
— Еще как, миледи, — цедит Фейергар сквозь сжатые зубы.
— Это вы!.. Это вы привели ее сюда, ко мне и детям! — вырывается у меня. Фейергар смотрит на меня насмешливо.
— Я добрался до вас первым, — возражает он мне. — И успел вас защитить от нее. Рано или поздно она нашла бы вас сама. Без моего появления. И тогда вам было бы несравнимо хуже, чем сейчас, со мной. Но я могу уйти, чтоб дать вам проверить это.
Он еще и шутит! Нашел время!
— Почему вы не убили ее сразу, почему не казнили, почему отпустили?! — кричу я, не слыша себя.
Меня от ужаса колотит.
Я забываю даже о том, что теперь у меня у самой есть пистолет. И что я недавно так храбро угрожала им Фею, строя из себя неустрашимую воительницу!
Но одержимость и бешеная, дикая, ненормальная ярость Милдред пугает меня больше уверенности и мощи Дракона-Фейергара.
— Она убежала, — ответил Фей, — хотя я пытался убить ее. Но в крыс не очень удобно палить из пистолета. Они слишком верткие для этого. Вот поэтому — в том числе и поэтому, — я тут, Иоланта. Я охраняю вас, и ловлю ее. Потом… может быть, я уеду навсегда, если вам так невыносимо меня видеть рядом.
Он отворачивается от меня с досадой и с отвращением.