Страница 4 из 100
Глава 3. Память
— Вставай! Вставай! Померла, что ли?
Точнее и не скажешь.
Померла.
Мысли и образы толкались в моей раскалывающейся от боли голове.
Я помнила, как стреляла в Милдред, помнила, как бежала через болото.
Но эти воспоминания были как кадры из захватывающего фильма, или из дурного цветного сна. Будто не со мной.
А те, другие воспоминания…
Я даже заплакала, увидев их. Заметалась от душевной боли, стараясь отвернуться.
Не вышло.
Я слишком хорошо их видела, эти дурные, пахнущие кровью картинки.
Я помнила, как мы с матерью шли вдоль дороги.
Пылала пыльная нещадная жара. Я тащила тяжелую сумку с продуктами.
Мать мне выговаривала — как обычно, — за то, какая я никчемная неудачница, сидящая вечно без денег. В поношенных джинсах. Некрасивая. И никто замуж не возьмет.
Я уныло молчала и мечтала провалиться сквозь землю.
— Ну, ничего, — выговорившись, выдохнула мать. — Хорошо же, что у тебя есть такой умный брат. С ним не пропадешь! Пожалуй, он найдет тебе применение. Да вот же, кстати. На днях он говорил, что одной старушке требуется сиделка. Подзаработаешь.
— Ну ма-ам, — протянула я, холодея.
Старушке.
Сиделка.
Наверняка старушка больна.
Неходячая.
С соответствующим наборов болячек в виде пролежней и набором потребностей типа памперсов…
Просто мечта, а не подработка!
— На лето, — вдохновленная моим молчанием, продолжила мать, — поедешь к ней. В деревню. Проживание, питание… Там колонка с колодезной водой у дома. Свежий воздух! И заплатят тысяч шестьдесят.
Я чуть не подавилась воздухом.
Шестьдесят за лето?! За уход за старушкой?!
Ага, свежий воздух…
Миазмы ее горшков вместо свежего воздуха.
— За квартиру не беспокойся, — продолжала воодушевленно щебетать мать. — Брат за ней присмотрит! Уже и квартиранты нашлись, кстати.
— Квартиранты?!
Квартиру я купила сама. Выстрадала, вытянула. Пять лет без отдыха.
«Дошик», пельмени и старые джинсы. Ничего лишнего, никаких сладостей, никакой роскоши.
Это было огромное дело, которое я вывезла сама, без чьей-либо помощи. По-взрослому. Не прося ни у кого помощи.
Торжествуя, я объявила об этом матери, рассчитывая хотя б на похвалу.
Я смогла! Я сделала! Обеспечила себя жильем и будущим, что ли.
Но мать предпочла видеть мою старую, поношенную и застиранную одежду.
Моя квартира, мой дом, моя крепость, отбитая в тяжелом бою с жизнью, была обозвана неряшливым курятником.
— В нее еще вложить надо столько же, чтоб там можно было жить, — ворчала мать. — Чему ты радуешься, дуреха? Сдохнешь теперь в бесконечных ремонтах.
И эта тяжелая, но славная победа вдруг потускнела и посерела и для меня.
Я словно окаменела. Сжалась в пульсирующий ком боли и обиды.
И с тех пор жила в нем, как в старом футбольном мяче, который время от времени попинывала моя семейка.
— Ну, а как платить квартплату?! — взвилась мать. — Ты же не думаешь, что кто-то за тебя это делать будет, пока ты работаешь и дома не живешь! Кто на себя взвалит эту ношу? Заботу о твоей собственности?! Ишь ты, ушлая какая! Вот, из денег квартирантов будет оплата света, газа… Тебе, кстати, надо зайти к Олежику и подписать бумаги.
У меня во рту стало горько и холодно. Словно я лизнула железяку на морозе и теперь давлюсь кровью.
Мне показалось, что мать хитроумно отнимает у меня мое жилье, чтобы и без того не бедствующий Олежек мог за мой счет еще немного обогатиться.
Примерно на сотню в месяц.
Сдавая мою квартиру каким-то квартирантам и складывая прибыль себе в карман.
Пока я буду дышать миазмами помирающей старушки и слушать ее хрипы…
— Я не хочу, — вдруг упрямо произнесла я. Неожиданно для сея самой, не то, что для матери, привыкшей к моему молчаливому, тоскливому согласию.
— Что?! — удивилась мать, будто не расслышала.
— Я никуда не поеду, — вдруг твердо произнесла я. — Ни к каким бабушкам. Ни на лето, ни на осень. И квартиру свою квартирантам я не сдам.
Это был первый мой в жизни демарш!
Революция, бой, труднее и важнее, чем приобретение жилья!
Я ощутила невероятный подъем, отчаянную смелость, будто не с матерью родной говорю, а с драконом сражаюсь.
— Что значит не сдашь, — беспечно ответила мать. — Людям уже обещано. Иди тогда и скажи им, что заселения не будет! Ишь, какая умная! Хозяйкой себя возомнила?! Да ты шагу без нас ступить не можешь! Чуть что — «мам, мам»! А как к тебе за помощью обратились, так «нет»?
Мать знала, чем меня подцепить.
Я до ужаса боялась объясняться с людьми.
Объяснять им причину.
Я же всем и всегда должна. Меня так учили — быть удобной.
Не заставлять себя ждать, не возражать. Оправдывать ожидания. Исполнять обещания. Молчать. И делать то, что велят.
Выйти из этих рамок очень трудно.
Даже если ты уже пяток лет живешь самостоятельно и независимо.
Потому что ты просто не знаешь, как надо. Как можно…
И не понимаешь, что ты имеешь право на все то же, на что претендуют другие нормальные люди.
Кажется, даже кошку в своей новой квартире я не смогла завести потому, что мать завизжала в телефонную трубку:
— Что? Кот?! Ни в коем случае! Через мой труп! Ты с ума сошла — вонь, шерсть, грязь в доме?! Кто это будет убирать, я? Ну уж нет!
Но сдача моей квартиры, минуя меня — это последняя капля!
Я себя почувствовала мусорным мешком, который ногой задвигают за дверь.
Какой затхлый запах ненужности…
— Сами с ними объясняйтесь! — со слезами выкрикнула я. — Почему вы меня не спросили? Почему все решили за моей спиной?
— Как не спросили? — заквохтала мать, чуя неладное. — Я же сейчас спрашиваю.
— Так вот я не согласна!
— Да как ты можешь!.. Как можешь! — вскипела мать. — У Олежика скоро ребеночек будет. Ему деньги нужны, как никогда! Ну, а тебе зачем? Что тебе, трудно годик-другой пожить с бабушкой?
— Годик-другой?! — истерично вскрикиваю я.
Обнажаю свое слабое место…
— Ну, полгода! Год — это максимум. Может, два, пока не умрет. Ты на себя-то посмотри. Вечно в рванине ходишь, неряха. Ни мужа, ни семьи. Какая тебе разница, где жить. А Олежек — мальчик из приличной семьи, у него жена умница. Ему ронять планку нельзя…
Я-то тоже из той же самой приличной семьи, разве нет?!
— Так это они у меня жить собираются? — в ужасе понимаю я. — Олег с женой!
И то верно. Семья «мальчика из хорошей семьи» живет в студии.