Малиновый рассвет

— Я хочу рассказать тебе, как всё было, а это – чтоб точно поверил. Ты смотри, я же говорю: не хотела, чтоб так обернулось, а проклятие моё вышло оттого тяжёлым, что тяжело было горе по Сашеньке. Я тебя обернула волколаком, человеком, что в зверя ночами превращается, а ты с непривычной своей звериной сущи погубил ещё одну жизнь: Нину свою растерзал, а сам ничего не понял. Потом сюда вернулся, к месту своего проклятия, и вновь не совладал со звериным нутром: Света Лещицына от твоих рук погибла. Про милиционера не скажу, его вроде не рвал никто, но тоже всякое может быть. Увидал, испугался, в речку прыгнул..

— Выглядит так, будто вы в слепой жажде мести хотите повесить на меня все убийства в Красилове. Только что вы докажете? Какие у вас есть факты, кроме пустых слов?

Анна Петровна тихо плакала, прикрывая лицо руками, и Гордею хотелось утешить её, но ещё больше хотелось оправдаться за себя.

— Смотрите, что вы сделали! Вы очерняете меня в глазах этой женщины. И в моих собственных пытаетесь очернить. Я любил Нину, и Анну Петровну люблю почти как мать, зачем вы говорите такие страшные вещи? Зачем придумали всю эту ерунду про проклятие и про.. про то, что я якобы убийца? Да не просто, а зверь, какое-то проклятое чудовище. Для чего вам это? Чтобы смерть Саши не казалась напрасной?

Гордей говорил вежливо, но внутри у него всё кипело. Он встал и приобнял Анну Петровну за плечи, а она приникла к нему и замерла.

— То-то я сама всё придумала. И не видел ты крови на своих руках? Ни разу не видел? И по утрам ничего странного тоже не замечал, что выдало бы ночные лазания? Про ножик сам сказал. И другое припоминай давай.

Гордей ничего не сказал про кровь, но её запах тут же защипал нос – кисло-острый, ни с чем не сравнимый.

— Если бы я хотела на тебя свалить все Красиловские беды, то тут бы уже стояла милицейская машина, – продолжила баба Тоня. – А я хоть хотела, чтоб мучился, но не смерти тебе желаю и не тюрьмы, тем более что не докажу ничего, пока ты человек, а пока зверь, и подавно: волка в тюрьму не посадят. А ты выпей зельеце и станешь всё помнить, когда в волчью шкуру закутаешься. Наутро вернёшься ко мне и сам скажешь, что я была права.

Гордей недоверчиво покосился на кружку с мутной водой.

— Что, и не отравите? Правда помнить буду, если что случится?

— Не отравлю. Зато сам узнаешь, что с тобой не так.

— А если я не хочу этого знать?

Тоня пожала плечами.

— Тогда мучайся дальше, и пусть тебе снится болото, что у нас за речкой.

Это стало последней каплей. Гордей схватил кружку и опрокинул содержимое в рот. На языке разлилась быстрая острая горечь, но сразу прошла.

— Что теперь? – спросил он, вытирая губы тыльной стороной руки и прислушиваясь к своим ощущениям.

— Теперь заката жди. Если я права и до сих пор тебя точит моё проклятие, то сам увидишь, что выйдет. Зверем обратишься, но помнить будешь всё на утро. Всё будешь помнить.

— Если ваше проклятие такое крепкое, то я все десять лет в зверя превращался? И почему пострадали только Красиловцы? Что-то у вас не сходится, баб Тонь.

— Не сходится, потому что проклятие работает только в тех местах, где его навели. А вдалеке от Красилова ты не зверь, а слепой зверёныш. И превратиться не можешь, и сущность внутри скребётся, а выйти не может, вот и скулит, и крутится, и изнутри в груди царапается.

Спина Гордея стала липкой от холодного пота. Тоня так складно говорила и так сочувственно-спокойно глядела на него прозрачными серо-голубыми глазами, что Гордей поверил: всё правда, до единого слова, иначе невозможно так точно всё придумать и надавить на те клавиши, которые давным-давно залипли и тренькали внутри надрывно-плачуще.

— Ты только поклянись мне, что правда Нине зла не желал, если всё так и есть, как Тоня говорит, – вдруг умоляюще всхлипнула Анна Петровна, подняв на Гордея мокрое лицо.

Он сглотнул и ответил, пытаясь придать твёрдости голосу:

— Клянусь. Я любил Нину, и до сих пор люблю. Никогда не желал ей зла.

Анна Петровна взвыла и кинулась на Тоню, метясь в шею скрюченными пальцами. Тоня стала отбиваться полными дряблыми руками, откинулась на стуле назад, и вытертая клеёнчатая скатерть потянулась книзу, грозя свалить на пол всё, что стояло на столе.

— Ведьма проклятая! Я убью тебя за Нинку! Если б не твоё колдовство, всё хорошо было бы!

— Тише ты, тише! – Тоня пыталась образумить обезумевшую соседку.

Гордей встал между женщинами.

— Успокойтесь, мало бед в деревне что ли?!

— Я ж не хотела, я ж за Сашку.. за Сашеньку хотела.. ему отомстить, говорю ж тебе, глупая! Глупая..

Анна Петровна, только что готовая задушить Тоню, вдруг обмякла и подалась вперёд, где её подхватили Тонины руки. Соседки обнялись, оттолкнув Гордея, и завыли в голос, уткнулись друг другу в плечи и закачались в общем горе. Гордей почувствовал себя донельзя неловко – настолько лишним, как только возможно. Словно бык на городском балконе.

— Мне жаль, – выдавил он, не вполне уверенный, слышат ли его вообще. – Мне очень жаль. Я не знал, что нравлюсь Саше. Мы с ней дружили, и её смерть для меня – ужасная новость. Я бы никогда.. Простите, если сможете.

Он положил руки на плечи обеих женщин, а потом, подумав, опустился на колени и стиснул пальцами ладони Тони и Анны Петровны. Они не отдёрнулись, и Гордей посчитал это хорошим знаком.