Страница 8 из 13
Сам хозяин, явясь позднее всех, спросит только, много ли ночлежников, потом тихо пробирается в свой рабочий кабинет. Но зато утром все обязаны явиться к кофе и чаю: тут происходят новые знакомства и интересные эпизоды… Случалось, что в торжественные дни рождения Нащокина гвардейская молодёжь с красотками, после великолепного завтрака и множества опорожнённых бутылок, сажали в четырёхместную карету, запряжённую четвёркой лошадей, нащокинского Карлу-головастика с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятки вместо лакеев, летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам. А раз, по инициативе Пушкина, тоже в день рождения Нащокина, приглашают друзья его самого в собственный его приют, где при входе приготовили ему сюрприз, до того циничный, что невозможно описать».
О характере этого сюрприза историки спорят до сих пор.
Привлечём ещё одного свидетеля, наиболее почтенного. Это Екатерина Карамзина, супруга историка и поэта:
«Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимыми».
О чём идёт речь в этих отрывках и как нам их оценить? Мнение Корфа комментировать не хочется. Могу лишь заметить, что речь в нём идёт, по-видимому, не о «грязном разврате», а, выражаясь языком Лермонтова, «разврате ребяческом». Рассказ о днях и ночах Нащокина подтверждает это. Вообще, с чего мы решили, что шалости панков, гранджеров и Ко. – явление нового времени? Карла-головастик и голые юнцы на карете, конечно же, перекрывают забавы нашего времени с головой. Особенно интересно мнение Карамзиной: каждый божий день дуэли – и все оканчиваются ничем. Наверное, с этого дуэльного времени Пушкин и завёл обычай ходить с неподьёмной и неудобной металлической палкой. Он подбрасывал её вверх и ловил. На вопрос приятеля, зачем он это делает, Пушкин отвечал, что тренирует руку, чтоб она не дрожала во время дуэлей.
В отрывках, приведённых выше, речь прежде всего идёт об игре. В частности, о странной кровавой игре под названием «дуэль». Подобная игра являлась нормой того времени, почти такой, как удовлетворение сексуальных желаний. Одним лишь понятием «дворянской чести» эту игру не объяснишь. И вообще, если дуэль есть норма, то вполне вероятно пропустить и «белую голову», стоящую на другой стороне барьера.
Или скажем иначе: игра, если ею злоупотреблять, станет в один прекрасный день очень «серьёзной», и карманный ножичек, который неразумный ребёнок бросает в дуб, может отскочить от коры и поразить бросающего в самое сердце. Пушкин не был ребёнком, стреляясь с Дантесом. Как и его вызов не был игрой. Но ветер, поднятый игровыми «ненастоящими» дуэлями его юности, привёл, как мне представляется, к буре, к единственной серьёзной дуэли на Чёрной речке, которую поэт проиграл. Шутливые выстрелы юности оборачиваются через семнадцать лет настоящей кровью. Игровые картели «завязывают» нечто такое, что развязать можно исключительно собственной жизнью.
Есть в них, этих безумных картелях, ещё и идеологический момент. О нём почти исчерпывающе написал Лотман. Мне же интересно поразмышлять об одном психологическом казусе, из которого, на мой взгляд, вышла вся русская литература, вышла норма бытия образованного слоя людей, который впоследствии получил имя интеллигенции.
Я хочу сослаться на один удивительный документ, – неотправленное письмо Александру I, возможному кандидату в «белые головы», которое поэт написал в мае – июне 1825 года. В письме Пушкин с удивительной прямотой объясняет характер своего поведения в великосветском Петербурге. Заметим, что жизни белой царской голове оставалось полгода, и если даже Александр I не умер в Таганроге от неизвестной болезни, а ушёл странствовать по Руси, то всё равно перестал существовать в качестве императора. Да и в качестве возможного противника по ту сторону барьера. Итак, предоставим слово самому Александру Сергеевичу:
«Мне было 20 лет в 1820 г. Необдуманные отзывы, сатирические стихи… Разнёсся слух, будто я был отвезён в тайную канцелярию и высечен. До меня до последнего дошёл этот слух, который стал общим. Я увидел себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние, я метался в стороны, мне было 20 лет. Я раздумывал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству или умертвить (ваше величество). В первом случае я только бы подтвердил разнесшуюся молву, которая меня бесчестила; во втором – я бы не мстил за себя, потому что прямой обиды не было, а совершил бы только преступление и пожертвовал бы общественному мнению, которое презирал, человеком, внушавшим мне уважение против моей воли. Таковы были мои размышления. Я сообщил их другу, который был совершенно моего мнения. Он мне советовал попытаться оправдаться перед властью, я чувствовал бесполезность этого. Я решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы, наконец, власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником. Я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести».
Что-то удивительно знакомое слышится в этих речах. Что-то поразительно узнаваемое таится в выведенной формуле: человек, чтобы спасти свою честь, должен стать преступником.
Ба! Да ведь перед нами Достоевский, его герой, его тема… Например, Раскольников, убивающий старуху-процентщицу в доказательство своих прав. Смердяков, пристукивающий отца из-за того бесправия и грязи, в которых он находится. Ведь это всё – о чести. Или о том, как понимает честь русский человек.
Пушкин, конечно же, не Смердяков и не Раскольников. Но настроение это, изложенное в неотправленном письме, отзовётся потом и в знаменитой угрозе «горделивому истукану»: «Ужо тебе?..», и в самочувствии народовольцев, особенно, в их действиях, и во многом другом…
Достоевский, по-видимому, не знал о неотправленном письме. Но настроение из него гениально почувствовал, «схватил», как вёрткого зверька. Были эти настроения и внутри самого Фёдора Михайловича. Да и внутри любого русского человека.
Преступление восстанавливает честь преступника… Мы до сих пор не можем развязать этого узелка, размотать сию ниточку.
Другая важная завязка, приведшая к известным событиям в конце жизни, – характер любовных отношений молодого Пушкина. Например, во время его первой ссылки на Юг, в частности, в Кишинёв.