Страница 5 из 13
Глава первая Сценарий жизни Пушкина
«Он умер от раны за дерзкую и глупую картель,
Любой драматург, проработавший какое-то время в театре или в кино и достигший хотя бы минимальных результатов, задаётся вопросом: а зачем, собственно говоря, всё это нужно? Знание композиционных законов, завязка и развязка, напряжённое (или вялотекущее) действие? И даже аристотелевский катарсис, совершенно уже неподвластный современным перьям, мало что объясняет в вопросе, – зачем? Зачем всё это? Неужели только для того, чтобы слепить ещё один «удачный» фильм, о котором лет через пять никто и не вспомнит? Совершенная же беда наступает тогда, когда драматург начинает читать теоретический курс, отливая своё интуитивное знание в чеканные (по возможности) формулировки. Такая беда происходит с автором этих строк уже четвёртый год в связи с преподаванием в киноинституте известного предмета, который, хоть и не во всей полноте, но всё-таки сказывается в так называемом «авторском кино».
Итак, зачем всё это? К чему эта драматургия нужна?
На мой взгляд, ни одна из наук не стоит ломаного гроша, если не отвечает на коренные вопросы бытия, на те самые онтологические вопросы, которые составляют сердцевину философии и «людоведения»: зачем мы живём? что происходит после смерти? почему с нами случается то или иное событие? что движет случаем? и т. д.
Христианство говорит нам, что ничего не происходит без ведома Царя Небесного, ни один волосок не упадёт с головы без Его Воли. Восточные культы и прежде всего индуизм вводят понятие кармы или воздаяния за совокупность совершённых деяний, – оно может наступать в последующих жизнях, в существовании потустороннем, но также и в жизни «этой». Древние эллины были, казалось, совершенными политеистами, что само собой предполагает полный хаос, вернее, плюрализм воззрений и культов. Однако из древнегреческой трагедии до нас дошёл «механизм воздаяния», который включается как бы «автоматически» после нарушения «нормы», а также понятия рока и судьбы.
Сегодняшняя постмодернистская культура вообще отрицает какие-либо закономерности бытия, утверждая хаос и отчаяние как единственные константы в неподвластном уму мире. С этим я бы охотно согласился, если бы не одно «но»: произведения постмодернистов в кино и литературе построены по чётко выверенным закономерностям, доставшимся нам в наследство от предыдущих культурных эпох, так называемая «случайность» почти сведена к нулю. Лучшие произведения постмодерна антихаотичны, и этим постмодернизм изобличает сам себя, свою философию и идеологическую сердцевину: даже проповедь хаоса должна быть чётко выстроена, даже «непроповедь» должна в себе нести черты проповеди.
Человеческое сознание, несмотря на философию, исповедуемую тем или другим индивидуумом, строго структурировано, – об этом давно знают психологи и физиологи. Неструктурированное сознание называется шизофренией, маниакально-депрессивным психозом. Хотя последнее утверждение навряд ли верно: в мании также присутствует хотя бы один структурообразующий элемент (например, любая фобия), такое расстроенное сознание точнее будет назвать злокачественно-структурированным.
Но если элементы сознания тесно «увязаны» друг с другом, то что нам мешает допустить точно такую же «увязанность» элементов окружающего нас мира? Об этом прекрасно знают маги, и, кажется, пока ничто не опровергло «изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста: малое подобно большому, что внизу, то и наверху.
Грош цена той науке, которая не помогает нам разгадать свою судьбу и судьбы других людей. Грош цена тому искусству, которое не может прочесть «письмена Аллаха», расположенные на всём, например, на среднеазиатской дыне. Грош цена той философии, которая не может трактовать «странные сближения», столь волновавшие, например, модерниста Набокова. А если так, то нам следует сделать первый шаг и задаться вопросом: а правомерно ли будет наложить механизм драматургии на «саму жизнь», чтобы объяснить её «странные сближения», или на судьбу конкретного человека не в огнях рампы, не на «сырой простыне» киноэкрана, а «здесь и сейчас»? И, может быть, мысль Шекспира о том, что «весь мир – театр», вдруг поймётся нами отнюдь не в карнавальном смысле, как понимается сейчас…
Тогда можно будет сказать кое-что и о самом Драматурге. Или лучше о нём помолчать.
Вероятно, что понятие жанра нам вряд ли поможет. Любая жизнь трагична, коль связана с физическим исчезновением её носителя. Или комична – и напоминает игру в прятки, когда все ищут мертвеца, а он только посмеивается. Это как посмотреть.
По-видимому, речь должна идти не о жанрах, а о вещах более общих, например, о структурной композиции той или иной человеческой судьбы, о таких глобальных драматургических механизмах, как «нарушение нормы», включающий механизм «воздаяния» тому, кто эту «норму» нарушил. Или о принципе «раскручивающейся пружины», – человека «сжимают» обстоятельства, но потом он начинает «раскручиваться», подчиняя обстоятельства себе. Или о драматургической модели «посеявший ветер пожнёт бурю». Во всех этих механизмах речь идёт практически об одном и том же, только называются они по-разному.
Зададим себе риторический вопрос (на него, правда, пытались ответить все мудрецы мира): как отражаются на жизненном пути человека те или иные поступки, например, неблаговидные? Как отразилось, например, на жизни Тургенева его трусливое поведение во время пожара на пароходе «Николай I»? Чем отозвалось Горацию его бегство с поля боя в битве при Филиппах? Какие последствия навлекла на Маркса его юношеская поэма, прославляющая сатану? Что сдвинулось в Володе Ульянове в тот момент, когда он топтал ногами нательный крестик?
Моралисты нам скажут, что сдвинулось, отозвалось и перепало. Что неблаговидные поступки так или иначе повлияли на последующую жизнь этих исторических личностей. Но мнение моралистов меня не очень интересует. Теперь каждый – моралист, и судит-рядит обо всём, исключая только себя самого.
Человек же практический, наоборот, заявит нам, что всё это дрянь и досужие сплетни: Гораций как был великим поэтом, так великим поэтом и останется, бросил ли он свой щит на поле брани или нет. Со щитом или без, а всё равно он вдохновлял поэтов от Пушкина до Бродского, и вообще, какое нам дело до щита?
Так же и Тургенев, и Ленин с Марксом, как им была предопределена «колея», так они по ней и топали… Но нет ничего скучнее мнения «практического человека», особенно тогда, когда пишешь статью, посвящённую, в общем-то, мистическому вопросу.