Страница 12 из 13
«Во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец одно из них упало на пол… Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: „tous les mauvais augures!“ („всё это плохие знаки“)».
А вот свидетельство княгини Долгоруковой:
«Во время венчания нечаянно упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка…»
В очередной раз кто-то «сверху» предупреждает поэта о вероятной тщетности «новой завязки».
Но дело, конечно, не в упавшем кресте. Несмотря на то, что Пушкин боготворил свою жену, прежняя «страстность» натуры давала, по-видимому, себя знать. Молва того времени утверждала, что Пушкин был страстно влюблён в сестру своей жены, Александру Николаевну Гончарову, и даже был с ней близок.
«Александра была некрасивая, но весьма умная девушка. Ещё до брака Пушкина на Nathalie, Alexandrine знала наизусть все стихотворения своего будущего зятя и была влюблена в него заочно. Вскоре после брака Пушкин сошёлся с Александриною и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина сознавалась в этом г-же Полетике».
С госпожой Полетикой мы ещё столкнемся, – у отвергнутой Пушкиным поклонницы были все основания наводить на него напраслину. Но следующий эпизод, не подлежащий сомнению, косвенно подтверждает этот слух:
«Княгиня Вяземская сказывала мне, что раз, когда она на минуту осталась с умиравшим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и просил передать её от него Александре Николаевне (Гончаровой). Княгиня исполнила это – и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение».
Вяземская не была недоброжелателем Пушкина, ей можно доверять. Но будем осторожными, мы ведь пишем не «тайные дневники Пушкина». Можно лишь сказать, что несомненным фактом является увлечение поэта Александриной, душевная привязанность между ними.
Однако факт влюблённости Пушкина «на стороне» подтверждает и сама Наталья Николаевна Гончарова. Через много лет она объяснит, отчего принимала ухаживания Дантеса:
«Ухаживание Геккерена (младшего) сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию, первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь».
Да и со многими женщинами Пушкин в присутствии жены обращался так, чего другим, в том числе и Дантесу, никогда не прощал.
«Идалия Григорьевна Полетика заявляет большую нежность к памяти Натальи Николаевны. Она рассказывает, что однажды они ехали в карете, и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе схватить её за ногу. Нат. Ник. пришла в ужас, и потом по её настоянию Пушкин просил у неё прощения».
Тяжело всё-таки быть гением. Каждое слово, каждый невинный жест к истории пришьют – и обсуждать будут в немыслимых статьях… Если прибавить к этому постоянное безденежье, огромные долги, потому что балы, на которых блистала Гончарова, требовали солидных затрат, то следует признать, что и вторая завязка с женитьбой явилась завязкой ложной, лишь усугубившей и без того нелёгкие следствия в последней четверти жизни.
Но была ещё попытка по новой завязать и «третью линию», – отбросить атеизм с французским привкусом и постепенно войти в лоно православия. В ряде предсмертных стихотворений Пушкина явственно звучит тема Христа: «Как с древа сорвался предатель-ученик…», «Отцы-пустынники и жёны непорочны…». Особенно беспрецедентна приписка Пушкина к стихотворению «Пора, мой друг, пора…».
«Юность не имеет нужды в at home (домашнем очаге), зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу, – тогда удались он домой.