Страница 76 из 84
Я должен был выбрать другие слова. Я должен был всё сделать иначе. Но тогда я был слишком зол на неё, на себя, на дочь мельника, на госпожу Холмов. На ублюдка, ставшего пылью у древесных корней. Всё, на что хватало моих сил, – поставить плотину этому гневу, удерживать его в груди, не позволить хлынуть в горло и прорваться криком.
Тучи в её глазах сверкнули молниями:
— Что ты с ним сделал?
— Отныне он нас не побеспокоит. Но я не уверен, что мои чары смогут защитить нас теперь. Мы уходим.
— Я никуда не пойду. Не с тобой. – Сквозь родные черты вдруг проступило лицо её матери, словно статуя, до поры скрытая под водой. – Он всё мне рассказал! Мои родители – король с королевой! Ты украл меня у них, словно злобное чудище из сказок!
— Твой принц хотел одного: сесть на трон подле тебя.
— Он принц, зачем ему это?
Я рассказал ей про цветы в корзинке дочери мельника, про солому и золото, про ночные визиты её матери, про сделку и плату. Про владыку, под чьим знаменем я ходил, и участь младших монарших сыновей. Про награду, назначенную за её спасение, и королевское вероломство.
Она слушала не перебивая, словно и не дыша. Такая же неподвижная, посмотрела на ножницы, возникшие в моей руке, когда я закончил.
Я думал, что знаю, как спасти нас, как освободить её, не вынуждая прятаться под мороками.
— Ты увидишь мир, как и хотела, – сказал я, прежде чем взяться за прядь её длинных, прекрасных лисьих волос – и обрезать её под корень. – Не как моя дочь – как сын. За всё нужно платить. За свободу тоже.
Она молчала, пока волосы падали на пол, шёлком покрывая камень.
Она не шелохнулась, даже когда я отступил от неё, смешной и взъерошенной, как гусёнок.
На кровати я оставил штаны и рубашку, в которых любой теперь принял бы её за мальчишку. Я велел ей сложить в небольшой сундук вещи, которые она не хочет бросить здесь, и, заперев дверь, ушёл делать то же с собственными.
Когда я поднялся обратно, чтобы забрать моё дитя в жизнь за пределами башни, комната была пуста.
Подбегая к окну, я надеялся, что дочь сплела новую верёвку взамен отнятой. Может, даже из собственных волос. Они так и лежали на полу горой красного золота, но люди умело обманывают себя, когда не хотят верить истине.
Я перегнулся через подоконник, на котором мы встречали закаты, на котором она ждала своего принца, на котором она потеряла волосы и любовь. Я посмотрел вниз.
И конечно, увидел отнюдь не верёвку – у подножия башни, на такой далёкой отсюда траве.
Я держал её изломанное тело в руках, по которым текла ещё тёплая кровь. Я пытался исцелить её так отчаянно, как никого и никогда. Но нельзя исцелить то, что покинула жизнь.
Я был властен над многим, только не над смертью.
Потом я сидел на холодной земле сада, ставшего нашей общей тюрьмой, и укачивал её в объятиях, словно это могло помочь, словно она ребёнок, которому приснился дурной сон, – ребёнок, всё ещё дышащий. И пока я копал для дочери могилу под старым вязом, в ушах моих погребальным колоколом изо льда вновь звучало услышанное давным-давно.
«Однажды ты полюбишь, и она покинет тебя».
Столетие назад, оставляя этот дом осиротевшим юнцом чуть старше неё, я думал, что больше ни по кому не буду плакать.
Все дни с тех пор были пеплом, и ветер унёс его из моей памяти. Первым, который я запомнил, стал день, когда в мою дверь постучали.
Я не открыл, но с того дня и не запирался: не видел смысла. Я сидел у очага – кажется, несколько дней не евший, ибо в еде смысла тоже не видел.
Таким меня и нашла гостья, чьё расшитое золотом платье прошелестело от порога к моему креслу, и тень её воспоминаниями о былом накрыла моё лицо.
— Здравствуй, мой чародей, – сказала лисья королева почти нежно.
— Как ты нашла меня? – спросил я безучастно, не подняв иссушенных глаз.
— Мальчик послал мне письмо. Придворный маг отследил, где находится написавший. Тогда это ещё можно было сделать. – Она опустилась на табурет у стола, где сохли в ретортах выкипевшие останки зелья, которое я не успел закончить, прежде чем заканчивать его стало незачем. – Глупого маленького принца уже нет в живых, так ведь?
От звуков её голоса на пожарище моей души шевельнулось что-то, похожее на чувство, и этим чувством был гнев.
— Могу поздравить тебя. И себя, видимо, – с тем, что хорошо тебя обучил. Твой супруг ведь не своей смертью умер? – Ответ я услышал в её молчании. – Отца Твоего сына ты тоже по-настоящемулюбила? Или сошёл любой обольщённый тобою дурак, ведь тебе нужен был лишь ребёнок, чтобы удержать трон, когда ты сведёшь в могилу нелюбимого короля?
— Я не любила за жизнь никого, кроме тебя и своих детей. Обоих детей. – Она подалась вперёд, коснувшись моей руки – мягко, как волосы моего ребёнка, так похожие на её. – Я искала тебя. Вернись ко мне. Вернись ко мне с нашей дочерью. Теперь нам нет нужды прятаться. Ты изменишь лик и придёшь к моему двору как спаситель маленькой принцессы. Я сделаю тебя своим придворным чародеем и консортом.
..волосы моего ребёнка, обрезанные, теперь лежали под холодной землёй.
Мысль, что могло быть, явись лисья королева несколькими днями раньше, каркающим смехом слетела с моих губ.
— Как сладки твои речи. Жаль, ты опоздала, – без выражения, без злорадства, без любви обронил я, прежде чем рассказать, что случилось.
Я слушал, как она оплакивает дочь, взросления которой не увидела. Может, оплакивала и жизнь, которой не случилось: жизнь, где она не стала королевой, я – чудовищем из сказок, а наш ребёнок не сбросился с высокой башни.
Я хотел бы плакать вместе с ней. Но те дни оставили пустыню там, где прежде плясал огонь моих страстей и стыло озеро моих слёз.
— Ты никогда меня не простишь? – прошептала она, когда её рыдания иссякли, как давно иссякли мои. Этот вопрос, впервые за много лет, задала не королева – девочка с мельницы, дева с лисьими волосами, которую я имел глупость мнить своей.
Жаль, для него мы оба тоже безвозвратно опоздали.
— Нет. Как ты не простишь меня, – сказал я. – Можешь присылать за мной стражу. Можешь отправлять меня в тюрьму или на плаху. Мне всё равно.
Мы долго сидели вдвоём у умирающего очага, рядом, но не вместе.
Когда королева вновь приблизилась ко мне, я ждал слов ненависти или обещания смерти или гибели здесь и сейчас: едва ли она пустилась в путь безоружной. Я ждал приговора – или, может, надеялся на него, ведь больше надеяться мне было не на что.
Я бы не стал противиться.