Белая королева

Белой холёной рукой она коснулась резного столбика кровати с парчовым балдахином, украшенной золотом, устланной шёлковыми подушками. Кровати, которая никогда бы не принадлежала ни дочери мельника, ни жене придворного мага, тем более – беглого мага в опале.

Возможно, она сама не осознала ни этот жест, ни его значение. Мне он сказал больше, чем ей.

— Это грёза, которой я нередко предаюсь, – печаль её казалась вполне искренней – и всё же не могла перевесить всего, о чём я догадался только сейчас. – Но следом я возвращаюсь в вещный мир и понимаю: грёза эта слишком прекрасна, чтобы стать правдой.

— Или недостаточно прекрасна для королевы, которая распробовала вкус богатства и власти? Которой слишком понравился этот вкус, чтобы променять его на вечные прятки и безвестность в лесной глуши?

Она не ответила. Разделённая на двоих тишина обернулась молчанием над могилой, почитающим память того, кто лежит в ней.

Моя лисья дева умерла – осталась лишь лисья королева. Да и была ли она когда-то? Дева, жаждавшая знаний больше семьи, дева, которую я полюбил?..

— Ты говорила однажды, что не хочешь становиться чьей-то женой. Ты говорила однажды, что хочешь свободы. Ты лгала. Ты не против брачной клетки, но дочь мельника могла рассчитывать только на деревянную. А тебе нужен был тот, кто посадит тебя в золотую, – сказал я, с каждым словом убеждаясь в собственной правоте, каждым слогом убивая себя. – Ты ведь не из страха не отрицала перед двумя королями, что можешь прясть золото из соломы? Знала, что я не брошу тебя на смерть? Знала, что я услышу о твоих злоключениях и отыщу способ тебя спасти?

— Я стала бы твоей, будь ты догадливее. Я надеялась на это с первой нашей встречи. Судьба распорядилась иначе. – Она бросила слова, как кинжалы, вновь не унизившись до лжи мне. – Ты спас меня. В час нужды я понадеялась на тебя снова. Потому что люблю и потому что знаю: ты единственный, кто никому не расскажет о нас. Тебе слишком дороги и твоя, и моя голова.

Я не произнёс больше ни слова. Я вернулся к окну и шагнул вниз, оборачиваясь рыжим ястребом в полёте.

Часть меня молила бездействовать, достичь земли и отдаться её тёмным объятиям. Но я бы не был собой, тем, кто заключил сделку с иным миром ради долгой жизни, если бы поддался мгновенной жажде смерти.

Отныне я не мог жить как раньше. И не мог позволить жить ей.

Когда птичьи лапы коснулись каменных плит комнаты, которую мне предоставили, я уже знал, как поступлю.

Я явился на праздник в честь моей дочери, приглашённый вместе с моим добрым королём.

Я наблюдал, как ей подносят дары, как её осыпают пожеланиями доброго здравия.

Я видел, как то же сделал мой господин. Следом настал мой черёд.

Прежде чем приблизиться к тронному возвышению, я преградил путь человеку, который приютил меня в своём замке на долгие годы.

— Служить вам было честью. Спасибо за всё, мой добрый король, – сказал я, не кривя душой. – Простите за всё, что будет впредь.

Нас никто не услышал. Даже единственный, кто услышал, не понял, о чём идёт речь. Непонимающим взором он следил за моим шествием к трону, подле которого в колыбели спала девочка с рассветными волосами.

Я не преподнёс ей подарок, как все другие, ибо дар мой был иным. Я склонился перед её матерью и тем, кого звали её отцом, и заговорил.

— Прежде всего вы должны знать: больше я не служу тому, кому служил до этого дня. Не вините его и не мстите ему, ибо отныне он меня не увидит. – Я перевёл взгляд на женщину с лисьими волосами, чьи холёные пальцы так крепко сжали подлокотник трона, что стали ещё белее. – Когда-то мы с вами заключили сделку, о прекрасная королева. Знания в обмен на просьбу, которую вы однажды исполните.

— Ты знаешь его? – обратился к жене король с холодными глазами.

— Он придворный чародей моего бывшего владыки, твоего друга. Я видела его на празднествах, когда была девочкой, и на пирах в замке, где мы гостили в прошлом году. – Слова лжи сыпались с её губ, ровные и отточенные, как морская галька. – Мне даже имя его неведомо. Нас друг другу не представляли.

Я достал ленту в платке, который носил у сердца.

Я с поклоном протянул их королю, устремившему холодные глаза на знакомые инициалы, на знакомую вышивку по тонкой ткани.

— Она знает меня с тех времён, когда была просто дочерью мельника, – молвил я, подтверждая то, что он мог понять без слов. – И куда лучше, чем говорит.

— Я могла обронить её, – незамедлительно возразила королева. – Чародей мог взять её где угодно.

— Ты вручила мне её собственными руками.

— Он лжёт. Я не знаю, что этот чародей возомнил, но..

— Хватит звать меня чародеем. – Я посмотрел на неё, глаза в глаза. Если мой взгляд отражал хоть толику того, что я желал в него вложить, он был холоднее, чем у её супруга, холоднее осенней ночи снаружи; холодным, как сердце белой госпожи Холмов, без которой нас всех сейчас бы не было здесь. – Назови моё имя, королева. Тебе оно хорошо известно. Так же, как мне известно, каким путём ты взошла на этот трон и как на нём осталась.

Я сказал ровно то, что сказал.

Она была в должной мере умна, чтобы услышать больше.

Назови моё имя, иначе твой король будет знать всё. О том, как ты выстанывала это имя, пока он спал в соседней башне. О твоём обнажённом теле в моих руках. О золоте, сплетённом моими руками. Обо всём, что поможет твоей голове полететь с плеч, как твой король обещал тебе прежде, чем ты стала той, кем стала.

Она говорила, мне слишком дорога эта голова. Но в тот миг ей она точно была дороже.

— Назови. Моё. Имя, – повторил я.

И она назвала моё имя, утверждая нашу сделку, утверждая моё право на то, что я собирался забрать у неё – теперь, когда у неё было что забирать. А я объявил о том, что мне желанно.

Я поведал полуправду, словами, что можно было трактовать двояко, как любые слова, которыми пользуются в должной мере искусно. Я позволил королю думать, что подаренные мною знания помогли прекрасной королеве прясть золото из соломы.

Я не собирался обрекать её на казнь.

Я просто хотел получить дочь, которую они считали своей.

Король с королевой ответили мне мертвенным молчанием, словно надеялись им заглушить гул, отзвуками грозы прокатившийся по тронному залу. Возможно, гости гудели и раньше; возможно, мой бывший владыка даже окликал меня по имени. Я не слышал и не видел никого, кроме тех, кто был передо мной, – женщины, мужчины и девочки в колыбели.