Белая королева

Я помню, как слушала рассказ отца, а твои чары удавкой дрожали на его горле – лента, сотканная из чёрной дымки. Я сжимала в руке белую розу; на основании стебля – твоё кольцо с рубином, изрезанное рунами по серебру.

Я смотрела на ленту, обвившую шею отца голодной змеёй. Я не сомневалась: она удушит его через месяц, как ты обещал, если отец не вернётся в твой дом. Или я не займу его место.

Позже ты сказал – то был морок, и спустя месяц он развеялся бы без следа. Позже я поняла: отец, что отправит ребёнка на смерть вместо себя, на твой взгляд, заслуживает гибели больше того, кто не сделает этого. Тогда я не знала о тебе ничего – кроме того, что поведал напуганный старик.

Конечно, я верила, что ты убьёшь его.

Конечно, я понимала сестёр, кричавших, что это моя вина.

Отец ни за что не отпустил бы меня. Он намерен был вернуться в твой лес и принять смерть. Поэтому я сказала, что люблю его, и ушла к себе с розой в руках.

Прежде чем я успела воплотить задуманное, в дверь постучали.

— Надеюсь, их слова не ранили тебя, – сказал любимый мой брат, нарушив моё одиночество, как бывало не раз. Он подошёл и обнял меня, накрыв мои похолодевшие руки своими, немногим теплее: ритуал утешения, тоже ставший привычным. – Твоей вины здесь нет.

«Твой вины здесь нет», – отвечал он, когда ещё крошкой я спрашивала его, правда ли я убила нашу мать.

«Твоей вины здесь нет»,– говорил он, когда меня отчитывали, что я снова забилась в библиотеку, хотя следовало развлекать гостей.

«Твоей вины здесь нет», – твердил он, когда ещё один мужчина, сватавшийся к моей сестре, начинал осыпать драгоценностями и осаждать меня.

«Твоей вины здесь нет», – шептал он, когда я в который раз плакала на его плече из-за всего, что делаю не так.

Он прощал мои странности и всё, что другим казалось прегрешениями. Я ему – секреты, которыми он с малых лет делился со мной: сперва украденные конфеты, потом – разбитые сердца.

В тот вечер он убеждал меня, что мне не следует беспокоиться. Что просьба моя была невинна, а отец угодил бы в твою ловушку и без неё. Что отцу ничего не грозит, что они с братьями обратятся в стражу или к Инквизиторам, которые защищают людей от чудовищ – не важно, в людском обличии или нет.

Он был единственным, кто тем вечером пришёл ко мне. Как прежде был единственным, кто втягивал меня в детские шалости и забавы; единственным, кто неизменно меня защищал, утешал, веселил, кого я всегда была рада видеть.

Он остался единственным, кого я обняла тем вечером, прежде чем покинуть дом.

Я слишком хорошо знала сказки о Людях Холмов. Я понимала: если ты не захочешь, чтобы твою обитель нашли, её не найдут. Если ты не захочешь, чтобы твоё проклятие сняли, его не снимут.

Я сказала любимому моему брату, что всё хорошо, и пожелала ему добрых снов. А когда он ушёл, сняла кольцо со стебля и надела на палец камнем внутрь.

Ты сказал об этом отцу, а он сказал мне – что нужно сделать, чтобы кольцо привело в Дом его или меня. В зависимости от того, какой выбор мы сделаем.

Отец думал, оно укажет путь к твоим владениям, не более. И едва ли позволил бы мне даже увидеть кольцо, если б знал, что оно за один вдох перенесёт меня на тропу через твой лес.

Так я оказалась здесь, в твоём Доме, – в первый раз.

Время здесь – стоячая вода. Недвижная. Стылая. Бесконечная.

За дверьми всегда осень, всегда мох, дождь, голые ветви и листва, преющая под ногами. Один день сменяет другой, но сделай хоть тысячу зарубок на стене, отсчитывающих начало нового, ничего не изменится.

Я сделала тридцать, прежде чем ты пригласил меня отужинать с тобой.

Ты умел ждать. Ты знал, когда я истоскуюсь по людским голосам настолько, что пожелаю снова услышать твой. Хозяин Дома всеведущ и всемогущ – в том, что происходит в его стенах, но не только.

Я познала это, когда заняла твоё место.

Я пыталась бежать, но сколько бы я ни шла вперёд по лесной тропе, она неизменно приводила меня назад к Дому. Сколько бы я ни брела прочь от тропы, я неизменно возвращалась к ней.

Я пыталась не есть и не пить. Но я приняла соглашение, которое ты заключил с моим отцом, добровольно вручила себя в твои руки – и Дом сковал меня невидимыми цепями, едва я переступила порог. Соблюдать правила, что нарушил отец, было поздно.

Первые дни прошли в страхе, от которого я могла спрятаться лишь в книгах. Я не верила, что ты заставил меня прийти сюда лишь затем, чтобы после забыть обо мне. Я подпирала дверь спальни тяжёлым креслом и почти не спала.

Когда я всё же засыпала, то проваливалась в кошмары.

В них я бежала по коридорам твоего дома. За мной по пятам следовало чудовище – настоящее чудовище, тварь, сотканная из теней и древесных корней. Оно загоняло меня в тупик, в конце которого ждало зеркало. В нём я видела себя саму – с улыбкой холодной, как кинжал, и кровью на бледных руках.

А за плечом моим появлялось чудовище, и среди теней и древесных корней я различала твоё лицо.

В какой-то момент я начала бояться снов больше, чем реальности. Наяву единственным, что преследовало меня, было одиночество.

Я устала бояться того, что ты можешь сделать со мной. И ты исчез из моих кошмаров, чтобы встретиться со мной наяву.

Теперь я снова вижу тебя во снах. В них и в заколдованных зеркалах Дома.

И только.

Я нашла приглашение к ужину, когда проснулась. Листок бумаги ждал на гобеленовом кресле, которым я подпирала дверь.

Запираться от тебя в твоём Доме не было никакого прока. Но ты милостиво позволял мне думать обратное.

Прежде я ела в одиночестве. Изысканные яства точно по моему вкусу всегда ждали внизу, в том же зале, где попался в ловушку отец. В Доме нет часов, но я привыкла спускаться в залу, когда начинает темнеть.

Так я сделала и в тот раз.

Ты ждал меня с кубком в белых пальцах, во главе стола, как подобает хозяину. Когда я прошла сквозь увитые розами двери, ты поднял ладонь, и стул по твою правую руку отодвинулся сам собой. Ты поприветствовал меня и предложил сесть, а я слишком боялась прогневить тебя, чтобы отказаться. Невидимая рука, как обычно, поднесла золотой кувшин с вином к моему кубку, чтобы наполнить его.

Странно было видеть на столе золото и серебро в век фарфора и хрусталя.

Кто бы ни возвёл твой дом, он сделал это за столетия до наших дней.

— Как ты находишь своё пребывание в моей обители, красавица?

В вопросе звучало такое участие, будто не ты завлёк меня сюда и запер здесь.