Страница 14 из 84
Мой барон был нежен и хорош собой: противоположность моему первому мужу. Его род – древен, богат и могущественен, его поля – щедры на урожаи. Мор обходил стороной как его стада, так и людей. Ни муж мой, ни его предки не знали поражений в бою, покуда сражались на родных землях.
Говорили, сами их владения восстают против захватчиков. Говорили, в подвалах его замка можно найти сундуки, злато в которых не иссякает. Говорили, его роду покровительствуют силы могущественнее людских.
Когда эта молва донеслась до меня, мне уже не было дела ни до его богатства, ни до его побед. Боги не дали нам с ним общих детей, но дали нам возможность познать любовь.
Мой барон печалился, что я не могу подарить ему наследника, но принял моего сына и дочерей, как родных. И всё же любимицей его осталась дочь от первого брака, прекрасная, как бледная весенняя заря. Её мать была ещё прекраснее; говорили, что в ней течёт кровь фейри, но мой барон не пал жертвой её красоты. Брак их стал плодом разума, а не сердца, жена была с ним холодна, а год спустя умерла при родах, оставив после себя лишь горстку воспоминаний, орешник, проросший над её могилой, и синеглазую белокурую девочку.
Мои дети унаследовали мою внешность – волосы цвета рыжей осени и глаза серые, как гроза. Они были красивы, но падчерица моя среди них сияла, как жемчужина на палой листве.
Порой лучше тлеть, чем сиять. Сияние может привлечь взоры, от которых стоит прятаться.
Я помню, как впервые увидела на лице моего барона страх.
— Сегодня матушка передала мне послание, – сказала его дочь за обедом.
Мой барон сперва лишь улыбнулся, а я, взглядом осекая смешки детей, ласково произнесла:
— Уверена, она часто посылает тебе весточки во снах.
— Нет, то было наяву, – возразила падчерица серьёзно. – Я сидела у орешника, под которым спит матушка, и тут в ветвях его запела маленькая белая птичка, и в этой песне я различила человеческий голос. Она сказала, что матушка послала её с небес. Что она – моя фея-покровительница и мне стоит лишь загадать желание под этим орешником, чтобы оно исполнилось.
Тогда я не распознала опасность. Моя падчерица прожила уже тринадцать вёсен, но казалась сущим ребёнком в сравнении с моей младшей дочерью – и часто говорила с красногрудыми малиновками, с амбарным котом, с отцовскими псами, дремавшими у камина. Она кормила птиц зимой и оставляла объедки мышам. Доброе дитя, верившее, что мир тоже добр, любившее сказки и песни больше обыденной жизни.
Даже страшные истории о Людях Холмов – о похищенных девушках, о людях, угодивших в сети их чар и погибших так, – не пугали её, а завораживали. Она верила, что фейри не обидят тебя, если ты ведёшь себя с ними как подобает. Недаром в сказках славные кроткие девушки вознаграждались и лишь грубиянок ждало наказание.
Мои дочери порой поддразнивали сводную сестру за это. Я жёстко осекала их, не делая различий между своей и чужой кровью.
— Быть может, то был белый дрозд, посланник Людей Холмов, – сказал мой сын, и тон его был шутливым лишь отчасти. – А то и вовсе кто-то из них обернулся птицей.
Мой барон поднялся из-за стола. Когда я вновь увидела его лицо, на нём не осталось и следа улыбки.
Он подошёл к родной дочери и, присев перед её стулом, взял её за плечи – тогда ещё худые, острые, совсем не девичьи.
— Родная моя, – сказал он, заглядывая в синие глаза, так похожие на его собственные, – если увидишь эту птицу ещё раз, никогда, никогда и ничего у неё не проси.
— Почему? – ответила моя падчерица пытливо и недовольно.
— Потому что она и правда может быть послана Людьми Холмов. А их дары опасны, как они сами.
Тогда, глядя на его бледный лик, я задумалась, что молва может не лгать. Что мой барон не понаслышке знает о силах могущественнее людей и об их подарках.
Мне не пришлось долго ждать, когда мои подозрения подтвердятся.
Две ночи спустя, когда мы лежали в постели, разгорячённые и утомлённые, и я уже собиралась отойти ко сну, муж коснулся поцелуем моего плеча и произнёс:
— Я не был с тобой откровенен, любовь моя. Но мне всё одно пришлось бы открыть тебе правду. После недавних событий я решил поспешить. – Он встал и протянул мне руку. – Идём. Настала пора познакомить тебя с Добрыми Соседями.
Одевшись и накинув плащи, мы миновали лестницы, галереи и переходы, чтобы покинуть замок. По пути мой барон заглянул в кладовую и вышел оттуда с двумя плетёными корзинами, несомненно собранными загодя.
Я не спрашивала, что в них и куда мы идём. Я верила ему больше, чем себе.
Сквозь туман и сумрак летней ночи он повёл меня к опушке леса, что льнул к замковой стене, и остановился у холма, поросшего вереском. Разложил на камне у подножия то, что лежало в корзинах: кувшин молока и кувшин зерна, пару караваев свежего хлеба, резную арфу, отрез гладкого шёлка цвета крови и ещё один – мягкой шерсти цвета травы. А после отступил на шаг и, взяв меня за руку, произнёс имя, звучащее как шёпот тумана, шелест вереска и песня сумрака.
— Не смотри им в глаза. И не говори ни слова, – сказал он мне, прежде чем молочная дымка перед нами обрела очертания.
Казалось, трое людей спустились с холма в тот короткий миг, пока я моргала. Но они не спускались. И то не были люди.
Я хранила молчание, пока Люди Холмов скользили во мгле, и лишь смотрела на них исподлобья. Двое щупали арфу, шёлк и шерсть тонкими пальцами, светящимися облачной белизной. Третий подошёл к нам, почти вплотную, и улыбнулся моему мужу. В улыбке этой тлело тепло лесного пожара, и красками того же пожара отблескивали его волосы и глаза; они мерцали в ночи, и даже в этой ночи, даже исподлобья я видела в них золото и красноту.
— Рады видеть тебя, господин. Всё же решил познакомить нас с новой женой?
Он казался сотканным из огня и теней, что отбрасывает костёр, и белого пепла, что остаётся, когда костёр догорает. Он говорил так, как иные люди поют, но в песне этой ревело пламя и трещали угли.
Он был прекраснее любого мужчины, что я когда-либо видела, – и пугал больше, чем я когда-либо в жизни пугалась.
— Рад видеть вас, Добрые Соседи, – сказал мой муж, поклонившись, словно слуга. – Давно пора было представить вам хозяйку моего сердца и моего дома. Её вы будете оберегать, если меня не станет.