Страница 13 из 84
Я понимаю, что вертящийся на языке вопрос, особенно при текущем настроении моего спутника, обречён упасть в пустоту. И всё же не могу удержать на губах слова:
— То, о чём он говорил..
— Вы помните единственное условие нашей сделки, Леди-Дрозд?
Рука под моей рукой остаётся спокойной, как и голос, обрывающий меня прежде, чем я успеваю договорить.
В этом спокойствии звучит эхо чего-то, от чего мне делается страшнее, чем при встрече с одним из Дивного Народа.
— Да, – откликаюсь я очень тихо. – Помню.
— Тогда, полагаю, вам не о чем меня спрашивать, – дружелюбно заключает Чародей, прежде чем ступить на широкое гранитное крыльцо и под накрапывающим дождём подвести меня к двустворчатым дверям замка. – Зато мне хозяйку этой обители – ещё как.
* * *
Слова гостя из Дивной Страны звучат в моей голове, когда по гулким переходам мы приближаемся к обеденной зале.
Часть меня всё ещё не уверена, что в медовой паутине его речей не было крохотной доли истины; что звезда на моей груди действительно призвана мне помочь. Ледяной компас неподвижен с поры, как мы прибыли в замок – и заговорить с со знакомцем Белой Королевы, способным ответить на иные из моих вопросов, он мне не дозволил.
Мы переступаем порог залы с длинным тёмным столом и низкими арками каменных сводов, сложенными во времена, когда под ними пировали рыцари и поедали целых кабанов, бросая кости охотничьим псам. Только тут я понимаю: всё было не напрасно.
Цепь на моей шее оживает. Компас на её конце тянется к хозяйке дома, ждущей во главе стола.
Это леди серая, как камень окружающих её стен. Серы выцветшие кудри, простое платье, глаза, в которых отражаются отблески очага, прожитые годы и горечь потерь. Однако она улыбается нам с теплом, которого не ждёшь от кого-то вроде неё, и приветствует нас, как дорогих гостей.
Разомкнув наконец не сжатые обетом губы, я отвечаю тем же.
Услышав это приветствие, Чародей кидает на меня один быстрый взгляд. Мне не требуется кивать, чтобы подтвердить: перед нами та, ради кого мы здесь.
Пища далека от той, что я оставила дома, и всё же вкусна. Пока мы едим, хозяйка дома расспрашивает Чародея о происходящем в стране и в мире, на фронте и в тылу. Тот охотно отвечает, но я понимаю: это усыпление бдительности, плата за ответы на его собственные вопросы, что только грядут.
— А можете поведать об алтаре у холма, что за замком? – невзначай спрашивает Чародей, когда мы приступаем к десерту. Вилки вонзаются в куски яблочного пирога с сахарной коркой, белой и хрустящей, как снежный наст. – Наткнулись на него с дочерью, когда прогуливались вокруг замка.
— О, наследие суеверной старины, – небрежно отзывается хозяйка дома, помешивая чай потускневшей от времени серебряной ложкой. – Когда-то там приносили дары тем, кого называли Добрыми Соседями, в обмен на блага для нашего рода. Уже века он стоит без дела.
На запястье её кольцо. Оно слишком отливает в красный, чтобы я могла принять его за серебро, особенно в наглядном сравнении с ложкой. Это не драгоценный металл – железо. Не украшение – оберег.
После того, что я видела у ржавого алтаря подле холма, мне не нужно объяснять от кого.
— Я не из тех, кто не верит в Добрых Соседей. Отчего-то мне кажется, что вы тоже, – произносит Чародей мягко. – Трудно не верить в тех, кто расхаживает у твоего порога.
Серебряная ложка застывает в женских пальцах стрелкой вставших часов. В полумраке обеденной залы даже пальцы эти кажутся серыми.
— Вы видели их?
— Со мной многие искали встреч, вот и Дивный Народ решил перекинуться словечком. Должно быть, я на диво приятный собеседник, – разводит руками Чародей. – Насколько могу судить, алтарь и правда давно стоит без дела. У вашего рода с Добрыми Соседями случилась размолвка, верно?
Хозяйка дома прослеживает путь очередного кусочка пирога от тарелки до его губ. Едва заметно подёргивается всем телом, и я понимаю: женщину пробирает дрожь, но едва ли от холода.
— Раз вы так осведомлены в подобного рода вещах..
Серебряная ложка покидает чашку и опускается на блюдце в знак капитуляции.
Хозяйка дома делает глоток чая, смачивая горло, чтобы начать говорить. Я промокаю пересохшие от волнения губы, прежде чем опустить чашку и начать слушать.
— Я расскажу вам эту историю так, – произносит владелица замка на вересковых холмах, – как мне рассказывала её мать, а той – её мать, и так далее. Такой она дошла до меня сквозь сотни лет из уст той несчастной, что видела всё своими глазами. Такой я передала её своим детям. Такой я передам её вам, чтобы вы тоже узнали истину.
* * *
Два обещания взял с меня второй муж, когда умирал. Платить в срок Добрым Соседям и заботиться о его дочери, как о родных моих детях.
И за гранью небытия я буду жалеть, что не сдержала слова. Что слишком поздно вынудила падчерицу пачкать лицо золой. Что не уберегла её ни от внимания Людей Холмов, ни от бала их, где она потеряла башмачок.
— Поклянись, что не дашь её в обиду никому, особенно Добрым Соседям, – сказал мой барон в последний раз, когда мог говорить; когда целебное снадобье уже притупило боль, терзавшую его изнутри, но ещё не смежило веки сном. – Что она продолжит мой род с достойным избранником, когда придёт пора.
— Клянусь, – сказала я, сжимая его иссохшую руку, орошённую моими слезами.
Он уснул с бледной улыбкой на лице, и сон этот стал для него вечным.
Мои дочери горько плакали над его смертным одром, а его дочь – горше них. Но всё же не горше меня.
Мой барон взял меня в жёны, едва я овдовела, с тремя детьми на руках. Владения моего первого мужа примыкали к его владениям, и то был брак, выгодный нам обоим, потому я согласилась на него без лишних раздумий.
Мой первый брак тоже был по расчёту: супруга мне выбрал отец, как заведено, и права голоса я была лишена. Полюбить мужа, седовласого и скупого на ласки, я не смогла, но полюбила рождённых от него дочерей и сына.
Я рассудила, что приму сердцем и детей от нового супруга. Лучше так, чем остаться в мужском мире одинокой женщиной, ничего не смыслящей в военном деле. Многие с жадностью глядели на земли, чьей хранительницей мне предстояло быть, пока мой сын не повзрослеет – лишь мальчик мог стать их полноправным владельцем и правителем.
Много позже мой барон открыл мне: он возжелал меня, ещё когда я была чужой женой, едва увидав на свадебном пиру, где я сидела на высоком помосте – не с ним. А после успел жениться сам, но счастья не обрёл – и, схоронив супругу, ждал, когда я стану свободна.