Opus 2

Ева опустила хмурый взгляд, глядя, как по ту сторону стола отблески огня танцуют в пряжке его туфли: Кейлус сидел, непринуждённо закинув одну ногу в чёрном на другую.

Была не была.

— Я училась музыкальным чарам по той книге, которую вы подарили отцу Уэрта. И была благодарна вам, хотя никогда вас не видела.

Как бы ей ни претило делиться с ним личным, любой обмен должен быть равноценным. И его предпочтения в еде её действительно мало интересовали.

— А. То есть за приступ Тима, выходит, я должен сказать спасибо себе же. Остроумно. – Кейлус хмыкнул. – Полагаю, как только ты узнала обо мне побольше, твоя благодарность порядком поумерилась.

— Я сказала правду, которую вам, думаю, было интересно услышать. Ваш черёд.

Он задумчиво постучал по фарфору коротко остриженным ногтем, выбив ровную звякающую триоль.

— Этот трактат был подарком лиэру Рейолю – к счастью, покойному – в честь рождения Уэрта. Муж моей кузины, видишь ли, ни в грош не ставил ни просто музыку, ни даже дар вроде твоего. Первый год нашего знакомства я наивно надеялся его переубедить, – сказал Кейлус затем. – Я оставил попытки, когда на приёме, что Рейоли устроили в честь пополнения в семействе, я захотел взять новорожденного племянника на руки и мне не позволили этого сделать.

— Почему?

— Полагаю, дорогой Эдрилин, отец Уэрта, боялся, что некоторые мои пристрастия, к коим он относился резко отрицательно, передаются через прикосновение. Вслух этого, естественно, не произнесли. Но я неплохо умею угадывать, как ты могла заметить. С тех пор я неизменно отказывался от приглашений в гости, которые, впрочем, мне посылали не слишком часто. – Благодушие в его голосе звучало страшнее, чем скрежет ногтей по доске. – Твой черёд.

Ещё один кусочек мозаики встал на пустовавшее место.

Многого он, конечно, не объяснял, но кое-что – вполне.

— У меня есть сестра. И брат. Оба музыканты, и я люблю их обоих. Я решила, что хочу заниматься этим, услышав, как играет моя сестра. Ваш черёд.

Кейлус долго смотрел на неё, подушечкой пальца обводя край чашки: видимо, расслышал в голосе подозрительные полутона, но истолковать их ложью не мог.

Это и не было ложью. Люди могут перестать быть, но не в твоей памяти. Люди могут уйти, но ты не перестанешь любить их, пока жив.

— У меня не было ни сестёр, ни братьев, – произнёс он в конце концов, – но в детстве мы с Айрес были большими друзьями. Всё равно что близнецами.

— А что случилось потом?

Кейлус закрыл губы расписным фарфором, точно пряча неосторожный ответ, что Ева могла бы по ним прочесть. Взгляд его был непроницаемым.

— Твой черёд.

Ладно. Для этого время ещё не пришло. Но поворот, на который рано или поздно нужно свернуть, ей показали.

Что-то подсказывало Еве: это именно тот поворот, по которому сквозь туман и непроглядную темень она может всё же выбрести к ответу на загадку по имени «Кейлус Тибель».

— Я подружилась с драконицей, сыграв ей на виолончели.

В этот раз пытливый взгляд, гладивший её лицо, пока Кейлус взвешивал слова на невидимых весах, был ещё дольше.

— И это даже не ложь. – Он вдруг рассмеялся, негромко и коротко. В приятной мелодии, сложенной этим смехом, звучало удивлённое любопытство. – Драконы правда любят музыку так, как гласят предания?

— Правда. И красоту. – Еве вспомнились янтарные глаза Гертруды, и боль, подзабытая за событиями последних дней, снова всколыхнулась внутри. – Они сами – крылатая красота. Для неё весь мир пел, и моя душа тоже.

— Пел, говоришь. – Кейлус сощурился. – Ты о драконе с Шейнских земель? Которого убил Уэрт?

Отвечать на это Ева была не готова.

К счастью, и не обязана.

— Ваш черёд.

По лицу Кейлуса тенью скользнула досада: он явно остался заинтригован, но правила, установленные им же, рушить не собирался.

— В Лигитрине, где я учился, – заговорил он после минутной паузы, – издавна кипит вражда между консерваторией, куда принимают обычных музыкантов, и Королевской Академией Музыкальных Чар, где натаскивают магов. Маги не слишком жалуют простых смертных – считают, что боги благоволят им, раз одарили их щедрее. Простые смертные презирают магов, ведь тем даже упражняться толком не нужно, чтобы прекрасно играть на своём стихийном инструменте.. Но на обычном немногие из них смогут исполнить и простейшую мелодию. Маги вроде тебя, ладящие с настоящими струнами, добившиеся всего годами занятий – исключения, а не правило. Так что обычные музыканты считают магов жуликами и лентяями. – Кейлус расслабленно положил руки на подлокотники, донышком чашки коснувшись синего бархата. – На площади между консерваторией и академией стоит статуя маэстро Аллегро, основателя обоих заведений. Каждый новый год студенты обоих развлекаются тем, что собираются на площади, после чего стремятся первыми повязать вокруг бронзовой шеи маэстро флаг с гербом родного заведения. Чтобы все понимали, какое своё детище тот на самом деле любил больше. И, конечно, сделать это следует, не прибегая к помощи магии: иначе маги фактически распишутся в том, что без колдовства и правда ничего не могут.

— Это всё очень интересно, но при чём тут вы?

— Я застал лишь один новый год в Лигитрине, но свой долг студента консерватории выполнил успешно. Маги несказанно злились, что хлипкий первокурсник проскользнул прямо между их рук, пока они разбирались с противниками посерьёзнее, и второй год подряд статую маэстро украсил наш герб. Правда, заплатил я за это разбитым носом, но лекари в Лигитрине хорошие.

Ева попыталась себе представить его, лощёного мужчину в кресле напротив, тонким мальчиком с разбитым носом. Вышло удивительно легко: в конце концов, она сама латала раны Мирка и Герберта после примирительной драки.

Улыбка, невольно попросившаяся на губы, тут же вызвала у неё чувство неловкости – что-что, а улыбаться при мыслях о Кейлусе Тибеле она точно не планировала.

— И всё-таки, – проговорил тот неотступно, – что там с драконом?

Ева не собиралась отвечать. И сама не знала, почему всё-таки ответила. Может, потому, что гибель Гертруды сильно ударила по ней – и осознание, погребённое под каждодневными проблемами и трудностями, слишком просилось быть высказанным теперь, когда до него наконец докопались.

Может, потому что ещё не угас образ, слишком ярко вставший перед глазами, и в этот момент Ева видела в нём не тюремщика – пытливого мальчишку, так похожего на других Тибелей, с которыми они стали друзьями.