Страница 6 из 9
– Странно, зачем меня аж в Сандомир везти, если можно все вопросы решить и на уровне армии, то есть прямо тут, на месте?
– Открою тебе секрет, – подмигнул Шубину Першин. – Сам Рыбалко узнал о твоей истории. И кое с кем переговорил. Но ты очень-то не радуйся пока. Вполне может быть, что в главном штабе будет принято решение не в твою пользу. В общем, я сам предложил Слюсаренко отвезти тебя в Сандомир и там дождаться решения о твоей дальнейшей судьбе. Если что, буду просить за тебя от имени нашего комбрига. Эх, и времени-то на все про все у нас практически нет! Наступление назначено на послезавтра, на двенадцатое число. Так-то!
Першин замолчал, так как в землянку вернулся Зубов и принес для всех троих еду в котелках.
– Садитесь и вы с нами, товарищ майор, – пригласил он Першина.
Тот не отказался. Ели молча, неторопливо. Наконец Толик, не вытерпев долгого молчания, спросил:
– Товарищ майор, вы хотя бы мне скажите, Глеб вернется обратно в часть?
Першин и Шубин переглянулись.
– Ты что, подслушивал под дверью? – спросил Першин Зубова.
Тот смутился и ответил:
– Только в самом конце, когда уже вернулся с кухни, малость за дверью постоял. Ну, и кое-что расслышал. Но, конечно, не все. А потому остались вопросы.
– Понятно, – усмехнулся майор. – Можно было предположить, зная твой характер.
– Да я что? Я же никому ничего не скажу, – заверил его Зубов.
Першин укоризненно покачал головой:
– Вот и молчи. А насчет твоего вопроса так тебе скажу. Все будет зависеть не от меня, не от Глеба и даже не от нашего комбрига и даже не от самого командующего нашей 3-й гвардейской танковой армии. Был бы я верующий, так сказал бы, что от Господа Бога, а так… Не знаю. Вот и весь мой ответ.
– Когда поедем и какие вещи с собой брать? – спросил Шубин майора.
– Бери все, что есть, – уверенно ответил Першин. – Кто знает, что потребуется?
– Понял… Толик. – Шубин посмотрел на Зубова. – Напиши матери Рената. Я ему обещал. Самому написать, видишь, не получается. Напиши, что пал смертью храбрых и… В общем, сам знаешь, что написать… Обещаешь?
– Напишу, как надо, не переживай, – заверил Зубов. – Скажи только, где он погиб. Где то место? Чтобы знали…
– Напиши, что в Польше, неподалеку от Хмельников. Точнее сказать пока никак нельзя, – вместо Шубина ответил Анатолию Першин. – А я, когда вся эта буза успокоится, поговорю со Слюсаренко о представлении Рената и остальных ребят к наградам. Потому как погибли они как настоящие герои.
– К Красному Знамени посмертно. Не меньше, – предложил Зубов.
Першин не стал ничего обещать, и дальше разговор не заклеился. Глеб собирался молча, стараясь не забыть ничего из вещей. Першин был прав – мало ли как обернется дело. Шубину, конечно же, было жаль уезжать сейчас, накануне наступления. Он так надеялся сражаться рядом с теми, к кому успел привязаться за это время. Но судьба снова отправляла его в неизвестность. И в этот раз гарантии того, что он вообще вернется в строй и продолжит воевать, она, эта судьба, ему не давала. Впрочем, оставался еще вариант со штрафным батальоном, и этот вариант был для Глеба наиболее подходящим. Все лучше, чем быть отправленным в тыловой лагерь или быть расстрелянным за воинское преступление…
Какое именно это может быть преступление, Шубин не знал, да и знать не хотел. Какая разница, если после этого он не сможет принести никакой пользы ни своему народу, ни Родине?
Пока добирались до Сандомира на машине Першина, которую он вел по старой своей привычке сам, Глеб все больше молчал, размышляя, что он может сказать в свое оправдание, когда его будут допрашивать, и стоит ли вообще в чем-то оправдываться. Смысла в оправданиях он не видел, а говорить с особистами о совести и о долге перед простыми людьми было бесполезным занятием.
Особый отдел всегда руководствовался только буквой закона и воинского устава, а на чувства Шубина, да и остальных разведчиков, которые вместе с ним тогда принимали решение, им было наплевать. Ренат и все, кто был с ним, погибли, и встать на защиту Глеба и сказать, что они добровольно пошли на смерть, было некому. Значит, Глебу и отвечать единолично.
– Не думай о плохом, – словно бы читая его мысли, сказал Першин, нарушив молчание. – Не так уж все и плохо, как тебе кажется. Война на то и война, чтобы принимать единственно правильные на тот или иной момент решения. Думаешь, что ты один такой командир, который пошел на поводу своей совести, а не устава? Если ты так думаешь, то глубоко ошибаешься. Таких случаев, как у тебя, по всему фронту не один и не два. Каждый день бывают такие случаи. Всего в устав не запишешь.
Першин оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Глеба. Тот молчал, глядя перед собой.
– Все обойдется, вот увидишь, – повторил майор.
Глеб понял смершевца по-своему и ответил:
– Не надо меня успокаивать, Андрей Михайлович. Я спокоен и приму все, что меня ждет, со спокойной совестью. Я и Ренат поступили так, как и должны были поступить в той ситуации. А если бы все было по-другому, то тогда… Тогда совесть у меня была не такой спокойной, как спокойна она сейчас. Вот и весь сказ.
В Сандомире поехали сначала в главный штаб фронта, но их оттуда перенаправили в здание, где временно размещался штаб Особого отдела.
– Не нравится мне все это, – проворчал Першин. – Спокойней было бы, если бы в штабе твое дело разбирала дисциплинарная комиссия. А если его сразу отдали в ОсО… Не нравится мне это, – повторил он.
Но Першин напрасно волновался. В здании их провели по коридору и, оставив возле одного из кабинетов, попросили подождать. Примерно через полчаса к кабинету подошел гвардии полковник Кашин – начальник разведки 3-й танковой армии. Поздоровавшись за руку с Першиным, он искоса глянул на Шубина, ничего ему не сказал и прошел в кабинет.
– Хороший знак, – заметил майор. – Если на разборе вопроса будет присутствовать Кашин, который лично курировал выполнение вашего последнего задания, то будем надеяться на хороший исход дела.
– Почему вы так думаете? – хмуро посмотрел на него Глеб. Он вспомнил, как ругал его Кашин, когда Шубин докладывал ему по рации о том, что им нужен самолет.
– Я гвардии полковника знаю с самого начала войны, – наклонившись к Глебу, негромко начал говорить Першин. – И знаю, что он как командир – строгий, а как человек – справедливый. Никогда не даст в обиду даже простого бойца, если будет уверен в его невиновности. Знаю несколько случаев, когда после вмешательства Кашина человека, приведенного в Особый отдел и находившегося под подозрением, отпускали без всяких последствий.