Вершины и пропасти

— Говорят, глашатай от лорги пришёл и зачитал со свитка весть о том, что юг-де взбунтовался и беспутный сын пошёл войной против отца, – опасливым шёпотом сообщил бородатый аптекарь, которого Эсхейд подозвала к себе и задала несколько вопросов. – Вот только до конца он так и не дошёл – на середине речи сгустились тучи да как ударила молния! Глашатай насилу жив остался. Выходит, соврал про бунт-то? – заключил аптекарь, боязливо покосившись на статую Брайны. – Ну да я человек простой, моё дело малое.. могу я идти, добрая госпожа?

— Ступай, – кивнула ему Эсхейд с улыбкой. И добавила, кинув ему монетку: – Скажу тебе по секрету, добрый человек, что я тоже вернулась не без причины. Есть у меня дело величайшей важности: взыскать старый долг, долг жизни. И, покуда я его не заберу, назад не вернусь. Клянусь на этом месте кровью Брайны, что течёт в моих жилах.

— По секрету? – усомнилась Фог, когда аптекарь, беспрестанно оглядываясь, скрылся в переулках. – Судя по его лицу, он всё растреплет, не дойдя даже до трактира.

Эсхейд усмехнулась:

— На это-то я и рассчитываю. Если повезёт, то к вечеру уже полгорода будет повторять, что я сказала.. А если очень повезёт, то и весь город.

После этого к замку они ехали без остановок. Стояла неуютная, плотная тишина – такая, что уши немного закладывало. Пахло застарелой горечью, пылью, прибитой дождём, отсырелой древесиной и ещё почему-то горячим хлебом, остро и очень близко, словно кто-то выпекал его тайком, прямо под улицей. Небо над Ульменгармом, и без того завсегда хмурое, серое, понурое, опустилось ещё ниже, так, что чёрные башни наполовину утопали не то в тучах, не то в тумане; какое-то одно из высоких окон светилось ало-оранжевым даже сквозь эту муть, ярко, словно злой глаз. Сперва показалось даже, что там пожар, но затем Фогарту осенило:

«Это ведь морт».

Когда они подъехали ближе, то сияние поугасло. Теперь громада замка напоминала хищного зверя, затаившегося в ожидании добычи; ворота хищно щерились остриями наполовину опущенной решётки, а по обеим сторонам сторожевых вышек курились дымки – точно пар из ноздрей выходил.

Когда отряд Эсхейд приблизился, то путь ему заступили дружинники лорги.

— Нынче недоброе время, – произнёс предводитель стражи, избегая смотреть наместнице в глаза. – Сын восстал против отца, бунтует и юг, и восток. Плох же тот гость, что приходит, не скрывая оружия.

— Плох тот хозяин, который с годами становится не в меру труслив и начинает бояться собственной тени, – усмехнулась Эсхейд. – Со мной лишь дюжина человек, а одну эту стену охраняет целая дружина. Если так рассудить, это я должна опасаться удара в спину.

Стражник вздрогнул, как от пощёчины, однако продолжил гнуть свою линию.

— Клинок клинку рознь, – возразил он. И быстро глянул на Фог. – Отравленный убивает подло, и защиты от него нет.

— Ну, тут Захаиру виднее – он-то в ядах и отравах разбирается преотлично, – ответила Эсхейд и тронула поводья, подъезжая ближе. Стражник хоть и напрягся весь, закаменел, но ни шагу вбок не сделал. – Хватит уже трепать языком. Я не торговка-разносчица, которая стучит в двери в неурочный час, когда хозяева уже спят. Да и Захаир – не хозяин здесь, а лишь управитель, и лишь до тех пор ему править, покуда он первый воин на своих землях и, стало быть, лучше других их защитить сумеет.

Дружинник побледнел так, что под глазами у него синева проступила.

— Может, и так, – откликнулся он, – но за десять лет никто ему вызов не бросал.

— Твоя правда, – улыбнулась Эсхейд широко. – Ну да это исправить никогда не поздно.. – И она воздела руку так, чтоб видно было наместничий перстень-печатку. – Эй, там, слышите? Я, наместница севера, Эсхейд Белая, чей род восходит к великой Брайне, требую созвать совет воевод! Требую по праву – и тот, кто слышит, да будет мне свидетелем!

Начинала она вроде бы негромко, но к концу голос её гремел так, что отдавался эхом, кажется, даже от дальних башен. Взлетела из кроны большого дерева чёрная птичья стая, шумно хлопая крыльями; хлопнули где-то ставни; звякнул металл, точно кто-то с испугу выронил меч или шлем.. Эсхейд трижды повторила свой клич; в промежутках протрубил трубач и воины из её отряда колотили ножнами в щиты. Когда же всё это было исполнено, она, не дожидаясь ответа, повернула своего гурна вниз по дороге, обратно к городским улицам, и люди её последовали за ней.

— Мы не войдём сейчас? – тихо спросила Фог, подлетев к наместнице на сундуке.

— Терпение, – ответила та спокойно. – Я сказала; меня услышали – и не только те, кто подчиняется лорге. Теперь у него нет выхода. Я могла бы прорваться сама, с боем, с кровью, но подожду немного – и войду с почётом и уважением. Он сам за мной пошлёт, ещё и солнце не сядет.

Так и вышло.

Эсхейд с отрядом снова спустилась в город; там они встали лагерем на площади у огромного изваяния Брайны, близ колодца. Сэрим немедленно взгромоздился на пьедестал и повёл рассказ о том, как злой старик двух братьев стравливал-стравливал, да правда сильней оказалась; затем о том, как белая Дева-Зима три дня и три ночи билась с огненно-рыжим Господином Лета – и уступила с честью, признав, что он сильнее, и посулив победителю богатый урожай; потом, для разнообразия, спел о Брайне – аккурат перед тем как перейти к сказанию о славных защитниках Белых гор.. Время от времени он прерывался, чтобы сыграть на флейте или принять в дар монетку-другую, хмельную чашу или пояс, расшитый серебром. Даже Эсхейд – и послала ему вина от своего имени, а любопытных зевак с каждым часом всё прибавлялось. Фог же было тревожно. Она нет-нет да и косилась на чёрные башни замка, подспудно ожидая, что в одном из окошек опять вспыхнет огнистое сияние морт, прислушивалась тревожно к перестуку копыт на дальних улицах и бездумно гладила лобастых котов наместницы, ласковых, вальяжных, урчащих рокочуще и утробно. Когда Сидше принёс ей перекусить лепёшку с дичью и пряными травами, то съела её, почти не чувствуя вкуса; когда он присел рядом, то положила ему голову на плечо и прикрыла глаза.

Когда же Сэрим уже немного охрип и туго набил монетами кошель, а рыжеватое, мутное пятно солнца сместилось ниже к горизонту, где слой облаков был не таким плотным, явились посланники из замка.

Не от лорги – от совета воевод.

— Твой призыв услышан, наместница, – сообщил посланник, убелённый сединами воин лет сорока, иссушённый и покалеченный, видно, после столкновения с мертвоходцем. – Совет начнётся, когда сядет солнце, а сейчас прошу следовать за мной.