Темноглазый дьявол

Никакой реакции. Ее нога... Я не могу на это смотреть. Вытащить ее. Мне нужно ее вытащить. Я распахиваю свою дверь, выбивая для этого стекло.

И вытаскиваю ее. Машина всмятку, из-под капота валит дым. Машины взрываются? Кто-то говорил мне, что нет, но я не могу рисковать.

Я отстегиваю ремень безопасности, обхватываю ее за талию и извлекаю наружу. Идти с ней на руках тяжело, и я не решаюсь отнести ее слишком далеко. Ее нога... выглядит жутко. Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой.

Все плохо, все плохо, все очень плохо.

Она так и не открыла глаза.

— Лили? Лили.

Никакой реакции.

Я хлопаю себя по карманам и выуживаю телефон.

Диспетчеры службы спасения.

Писк аппаратуры.

Вспышки мигалок.

Люди в медицинской форме, выкрикивающие команды.

Осуждающие взгляды и панические крики.

Я сижу рядом с ней в скорой всю дорогу до больницы. Санитары заставили меня лечь, но я прекрасно вижу, что они делают. Они останавливают кровотечение, но я не знаю, успели ли они вовремя. Слишком много ее красивого платья пропитано кричаще-красным.

Слишком

много. Этого слишком много.

Она без сознания, но я все равно повторяю ее имя, просто на всякий случай.

— Лили. Лили.

Лили

.

— Лежите спокойно, — говорят мне. Я слышу слова вроде «

трещины

в

ребрах

» и «

перелом

бедра

», но для меня они ничего не значат. Я не чувствую никакой боли.

Как только мы прибываем в отделение скорой помощи, каталку с ней увозят от меня в операционную. Я никогда не забуду этого: длинный, пустой коридор и ее хрупкое тело на больничной койке. Мужчина жестко отталкивает меня, когда я пытаюсь пойти следом.

— Только для родственников, — отрезает он.

И вот, после того как меня перебинтовали и накачали обезболивающими, я сижу в зале ожидания перед операционной. Каждое движение секундной стрелки – пытка. В голове снова и снова прокручивается одна и та же сцена.

Слепящие фары на темной дороге, от которых мне не удалось увернуться.

Скрежет гнущегося и рвущегося металла, когда в нас влетает грузовик. Тяжесть Лили в моих руках, когда я вытаскиваю ее из покореженного салона. Машина была смята так сильно, что мне пришлось выломать свою дверь с петель, чтобы ее открыть.

Мать Лили приезжает в больницу первой. Элоиза все еще в пижамных штанах, в глазах бьется паника. Следом за ней вбегает Паркер.

Он выглядит так же, как чувствую себя я, – абсолютно опустошенным.

Вопросы сыплются без остановки. Нет, Лили не приходила в сознание; и да, за рулем был я. Нет, я не знаю, что произошло. Грузовик появился словно из ниоткуда.

Паркер хватает меня за плечо и смотрит безумными, налитыми кровью глазами.

— Слава богу, ты цел, чувак.

— Да. Да...

— Ты не знаешь, когда ее переведут?

— Нет. Они сказали, что пускают только родственников, так что мне ничего не говорят...

Глаза миссис Маршан сужаются. Я уже видел этот взгляд раньше – у ее дочери. Проходят считаные минуты, и нас уже ведут в палату, которую готовят для Лили.

Операция закончится с минуты на минуту, говорят нам, и пока все идет по плану – но следующие несколько дней будут критическими.

Критическими.

Слово рикошетом бьет по черепу. Как так вышло, что у меня всего пара трещин в ребрах, а она вынуждена бороться за жизнь?

Когда Лили наконец ввозят в палату, ее лицо бледное и безмятежное, словно она просто спит. Волосы обрамляют лицо, на котором нет ни грамма косметики или ее привычной дразнящей улыбки. Она выглядит такой юной.

Словно Спящая красавица, которой нужен лишь поцелуй, чтобы проснуться. Но вместо этого она под седативными и борется за жизнь.

Я проглатываю подкатывающий к горлу ком страха и тошноты.

Шум в коридоре заставляет нас всех обернуться, Элоизу – первую. А затем я узнаю голос.

— Где она?

— Сюда, сэр. Прошу прощения. Позвольте мне...

Еще несколько фраз, приглушенных толстыми стенами, и в дверях появляется взбешенный мистер Маршан. Он в костюме, с дорожной сумкой в руке, и от одного выражения его лица меня накрывает волной разъедающей вины.

Его лицо искажается в ту же секунду, как он видит дочь.

Я стою в углу и смотрю, как они обступают кровать Лили.

Пожалуйста

, – молюсь я. –

Пожалуйста, пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо.

Они просят меня объяснить, как это случилось. Что именно произошло – почему она лежит на этой больничной койке, опутанная трубками и проводами.

— Он вылетел на встречку, — мой голос срывается. Было так много дыма.

— Говори громче, сынок.

— Грузовик. Вылетел на встречку, — я трясу головой, пытаясь прояснить мысли, и в награду получаю раскалывающую боль. — Не знаю почему. Может, он уснул за рулем... Я пытался увернуться, но не успел уйти с дороги. Удар... удар пришелся прямо в пассажирскую сторону.

Мать Лили смотрит на меня заплаканными глазами и кладет руку мне на плечо. Именно на то, которое покрыто сплошным синяком, но я знаю, что она не в курсе.

— Ты как, Хейден?

Я не заслуживаю ее сочувствия, когда ее дочь лежит всего в паре метров от нас и борется за свою жизнь.

— Я в порядке.

Она кивает и отворачивается. Я чувствую, как она забывает о моем существовании в ту самую секунду, когда ее взгляд возвращается к младшему ребенку, единственной дочери. Лили выглядит как куколка на этой огромной больничной кровати.

Ее отец продолжает сверлить меня взглядом.

— Что вы вообще делали на улице в такое время?

— Катались, — вспышка фар грузовика снова слепит меня. — Мы просто хотели... уехать ненадолго.

Его глаза сужаются, и я точно знаю, что он видит в этот момент. Он видит все. Мою жалкую одержимость его дочерью, то, как я воспользовался ее добротой. Заставил ее остаться на улице допоздна.

Дал ей повод задуматься об отказе от Йеля.

Разбил машину, в которой она сидела.

Если бы я мог провалиться сквозь землю от стыда, я бы это сделал.

С кровати доносится тихий стон, и он отворачивается от меня. Лили не приходит в сознание, ее глаза все еще закрыты, но она издает звуки. Кажется, мое сердце сейчас разорвется от смеси дикого страха и облегчения.