Темноглазый дьявол

Вздохнув, Лили качает головой, но все же решает уступить.

— Понадобилось три месяца ежедневных процедур. В колледже я продолжала тренировки. В последующие годы много занималась йогой, кое-какие упражнения делала индивидуально с личным тренером. Нога уже много лет не беспокоит.

От каждого ее слова внутри все болезненно сжимается. Лили рассуждает о пережитом с поразительной легкостью, будто речь идет не о роковой, величайшей ошибке в моей жизни. Будто не задолжал мирозданию, Богу или высшим силам саму жизнь в благодарность за то, что той ночью не оборвалась ее собственная.

— Тебе пришлось изрядно потрудиться, — тихо произношу я.

— Я жива и могу свободно двигаться, — парирует она. — Мы оба знаем, что в ту ночь крупно повезло. Так что зацикливаться на случившемся точно не стоит.

— Что ты...

Лили качает головой с такой силой, что пряди волос разлетаются в стороны.

— Нет. Раз уж мы за это взялись, будем идти строго по очереди, вопрос за вопросом. Я... я слишком долго ждала возможности кое о чем спросить, Хей. Ты не можешь отказать.

Я знал, что подобного разговора не избежать, и все же тревога напополам с виной тяжелым камнем оседают в груди. Объяснить все так, чтобы она поняла, попросту невозможно – истина, известная с самого начала. Как бы отчаянно ни чувствовал, что Лили – моя единственная, выросли мы в совершенно разных мирах.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— Почему именно флот? — спрашивает она. — Перед уходом ты ни разу не говорил, что подумываешь о службе.

Мне кажется или в ее голосе действительно сквозит горькая обида за то давнее предательство?

— Для меня подобный шаг казался единственным разумным выходом, — объясняю я. — Собственно, беседовал с консультантом по высшему образованию в школе «Парадайс» еще за год до выпуска. На флоте и в армии предусмотрены программы для таких ребят, как я в ту пору: за учебу платить не нужно, карьерный путь расписан наперед, — я пожимаю плечами. — Денег на колледж не было.

Лили умолкает, обхватив себя руками.

— Понятно, — отзывается она. — Я примерно так и думала. Вариант действительно надежный, тут ты прав. Просто я не знала, что тебе... ну, что подобное вообще интересно.

Эх, Лили.

Какое значение имеют интересы, когда ты нищ и без оглядки бежишь от собственных ошибок.

— Флот дал мне дом и цель в жизни. Пусть поначалу я и не исходил восторгом, сейчас чувствую одну лишь благодарность. Для меня флот – профессия, — говорю я совершенно искренне. Служба научила быть мужчиной, привила дисциплину и чувство ответственности; научила брать на себя ношу и нести ее достойно. Родителям подобное оказалось не под силу. Я видел этот стержень в Гэри, но ничего не понимал, пока весь груз не лег на собственные плечи.

Она молчит. Хочется задать миллион вопросов: узнать, как Лили жила после моего отъезда, услышать про Йель, про Нью-Йорк, выяснить, пишет ли она до сих пор картины.

Узнать, думала ли обо мне так же, как я о ней.

Тоскует ли сердце до сих пор.

Лили останавливается и поворачивается ко мне всем корпусом. На щеке блестит слеза. От этого зрелища я застываю как вкопанный. Если хромота причиняет боль, то печаль и злость заставляют сгорать от стыда.

— Как ты мог уехать, даже не попрощавшись, Хейден? Я ведь любила тебя, понимаешь? А ты просто

взял и уехал

. Как ты мог?

Я сглатываю, пасуя перед ее яростью – вполне заслуженной.

— Я должен был, — роняю я. — Терпеть не могу прощания. Одна мысль о том, что придется сказать «прощай», зная, что ты станешь уговаривать меня остаться... оказалась невыносимой. Не уверен, что поступил бы так же. Я выбрал малодушный путь труса, прости.

И я не лгу. Попроси Лили остаться, стань умолять – едва ли во мне нашлось бы достаточно сил, чтобы уйти.

Нам пришлось бы расхлебывать последствия моего решения остаться, и, уверен, сложилось бы куда трагичнее. Столько всего хочется рассказать: о давящем чувстве вины, о тайных ночных разговорах, о билетах в один конец и о глухом голосе ее отца:

—

Тебе пора уезжать, сынок

.

Но я никак не смогу открыть Лили глаза, никак не сумею молить о прощении: сам знаю, что его не заслужил.

Лили смахивает слезу. Я отчетливо вижу, как в ее осанке проступает сталь, как расправляются плечи: оправдания не нужны.

Заговаривает она с нескрываемой яростью.

— Что ж, ладно. Спасибо за столь чудесное объяснение. Я-то все эти годы терялась в догадках.

— Могу себе представить, — бормочу я. И ведь действительно могу: сам бы с ума сошел, исчезни она вот так внезапно.

В глазах Лили по-прежнему полыхает гнев, да и в голосе тоже, вопреки подчеркнуто любезным словам.

— Разумеется, было бы несправедливо, если бы подростковая влюбленность удержала тебя от столь блестящих перспектив. Ты явно принял верное решение, Хейден.

Брошенная в сердцах фраза режет по живому.

Подростковая влюбленность.

Даже не знаю, что ранит сильнее: то ли то, что Лили перечеркнула все до банального увлечения, то ли уверенность, будто я относился к ней легковесно.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Спасибо.

Она прищуривается. Мимолетные, разрывающие душу слезы высохли: передо мной снова та самая железная девчонка из воспоминаний, со временем превратившаяся в волевую молодую женщину.

— Но как ты мог не оставить вообще никаких объяснений? Сообщение. Письмо.

Хоть что-нибудь!

Я хмурюсь.

— Я писал письмо, Лил. И оставил его в почтовом ящике.

— Ничего подобного. В ящике оказалось

пусто

.

— Писал, — тихо отзываюсь я, воскрешая в памяти нацарапанные второпях строчки, выведенные прямо перед уходом на автобусную остановку. Тогда казалось, будто я собственноручно вырезаю сердце.

— Никакого письма я не получала, — уже менее уверенно, с сомнением в голосе произносит Лили. Я вижу, как в ее глазах мелькают воспоминания: она явно перебирает в памяти события десятилетней давности.

— Черт. Прости... Я-то думал... Я всегда был уверен, что ты его прочла, — я взъерошиваю волосы и наблюдаю за тем, как Лили плотнее кутается в свитер. Вид у нее столь же потерянный, сколь паршиво сейчас мне самому.

Как же хочется обнять ее: прижать к груди, согреть, провести ладонью по спине и сказать, что все обязательно будет хорошо.

Сказать, как мне жаль, что теперь я рядом и что Лили ни на единый миг не переставала быть дорогой.