Страница 9 из 86
Закрываю книгу и прижимаю к груди. Сквозь тонкую ткань слышится ровное, привычное тиканье часов над кассой. За витриной медленно проплывают силуэты прохожих.
На секунду кажется, что у самой двери кто-то стоит и смотрит внутрь. Не просто мелькнувшая тень – ощущение тяжёлого, прицельного взгляда, от которого по коже пробегает холодок.
Поднимаю голову.
У стекла – только моё отражение, растянувшееся поверх вывески напротив и обрывков улицы. Витрина отсвечивает солнцем, превращая всё снаружи в смазанный фон. Но ощущение, что несколько секунд назад там кто-то был, не отпускает.
Мышцы плеч сами напрягаются, будто кто-то положил на них ладони.
Я на секунду задерживаю взгляд у двери, прислушиваюсь. За стеклом – обычная летняя улица: где-то далеко проезжает машина, визжит ребёнок, лает собака. Всё как всегда.
Краем глаза замечаю, как бабушка поднимается. Движения даются ей тяжело – плечи сутулятся сильнее обычного, она чуть перекашивается в сторону, будто вес тела вдруг стал для неё двойным.
– Пойду… посижу за кассой, – негромко говорит она, но голос звучит глуше, чем обычно.
Я кидаю короткий взгляд в её сторону: она делает первый шаг, осторожный, мелкий. Пальцы цепляются за край стеллажа, пока она отрывается от него, будто боится, что ноги подведут. Лицо бледнее, чем утром, но я автоматически списываю это на жару.
– Устала? – спрашиваю у бабушки, всё ещё наполовину обращённая к витрине.
– Ничего, просто… посижу, – отвечает она, не поднимая на меня глаз.
Её шаги глухо отдаются в тишине магазина – шаркающие, неровные. Она идёт к кассе, держась то за стеллаж, то за спинку стула, как за поручень. Дыхание слышно чуть тяжелее, чем обычно, но оно сливается у меня в голове с собственным пульсом, который всё ещё не может успокоиться после странного ощущения у двери.
Я снова всматриваюсь в отражение на стекле. Там – я с книгой в руках, ряды полок, застывший в воздухе пыльный луч света. Но стоит чуть наклонить голову – и в отражении на секунду будто проступает другой силуэт у тротуара, темнее остального фона. Я моргаю – и он исчезает, растворяясь в блике витрины.
Тебе просто кажется. Ты накрутила себя после этих звонков. Никто за тобой не следит. Это нормальный город, нормальный день, нормальная жаркая тишина…
Кладу книгу на колени, делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуть себе хоть немного спокойствия. Пальцы сжимают обложку так сильно, что ногти впиваются в картон.
Но воздуха становится меньше в тот момент, когда за спиной раздаётся сдавленный, еле слышный стон – такой тихий, что его легко было бы принять за скрип стула или шорох бумаги, если бы не знакомая интонация боли.
Поворачиваюсь к кассе. Бабушка сидит, привалившись к спинке стула, глаза закрыты, губы побелели. Рука сжимает край стойки, пальцы дрожат.
– Ба?
Поднимаюсь слишком резко, книга падает на пол. Подлетаю к стойке.
– Всё нормально… – Она пытается улыбнуться, но голос слабый, дыхание неглубокое. – Просто жарко.
Кожа на лбу горячая и влажная. Взгляд расфокусированный, она будто смотрит сквозь меня.
– Сядь ровнее. Попробуй сделать глубокий вдох, – говорю ей, хотя внутри уже стучит одно: «плохо, очень плохо».
Она послушно выпрямляется, но плечи тут же опускаются.
– Не надо шуметь из-за старой женщины… – бормочет бабушка, пытаясь пошутить. – Ещё напугаешь посетителей.
– У нас всё равно никого.
Голос дрожит. Знаю, чем это может закончиться.
Сердце начинает колотиться быстрее, ладони холодеют.
– Ба, я звоню в 911. – Достаю телефон.
– Лили, не… – Она тянется ко мне, но рука бессильно падает на колено.
Набираю номер. Пальцы скользят по экрану, но всё-таки попадаю.
– 911, чем можем помочь?
Голос оператора кажется чрезмерно спокойным.
– Моей бабушке плохо! Ей тяжело дышать, она бледная, ей жарко, пульс слабый… – слова вываливаются комом. – Ей семьдесят четыре, у неё раньше были проблемы с сердцем. Адрес – Holloway Books, двести четырнадцатая Мэйн-стрит, Эшфилд. Пожалуйста, скорее.
– Оставайтесь на связи. Бригада уже выехала. Если потеряет сознание – скажите.
Кладу телефон на стойку, возвращаюсь к бабушке.
– Слышишь? Скорая в пути, – шепчу я, прикладывая к её шее холодную бутылку. – Ты со мной, ба.
Она слабо кивает.
– Не бойся так… – выдыхает. – Ты справишься.
– С тобой – да. Без тебя – нет, – отвечаю, даже не пытаясь скрыть дрожь голоса.
Вскоре раздается сирена – сначала далеко, как будто это кого-то другого касается. Потом звук становится громче, разрезает вязкую тишину улицы.
Выбегаю к двери, открываю её так резко, что колокольчик бьётся о стекло и заливается звоном. По улице едет машина скорой, свет от проблесковых маяков рябит на витрине.
В этот момент взгляд цепляется за движение через дорогу.
У клёна, в тени, стоит кто-то. Высокая фигура в тёмной бейсболке, руки в карманах. Лицо не разобрать – солнце бьёт прямо в глаза. Но ощущение взгляда почти физическое.
Фигура замирает. Я тоже.
Стоим несколько секунд, как в немой игре в курицу.
Потом водитель скорой сигналит, и я вздрагиваю, поворачиваюсь к ним. Когда снова бросаю взгляд через дорогу, у дерева уже никого.
Мог просто уйти. Мог…
Нет времени додумывать.
Медики заходят внутрь, задают вопросы, проверяют пульс, подключают провода. Всё происходит одновременно, слишком быстро и слишком медленно. Слышу отдельные слова: «аритмия», «давление», «везём немедленно».
– Я поеду с вами, – вырывается у меня автоматически.
– Можете ехать следом. – Женщина в форме даже не поднимает глаз. – В машине только пациент и персонал.
– У меня нет машины. Нет никого, кто мог бы подхватить по пути.
– Тогда на автобусе, – выдыхает женщина, уже не разбирая, слышит ли её кто-то.
Когда они вывозят бабушку на носилках, пытаюсь не замечать, как безжизненно свисают её руки по краям белого одеяла. Наклоняюсь к ней.
– Ба, я приеду. Слышишь? Я приеду сразу следом.
В ответ – лёгкое, почти невесомое сжатие пальцев.
Скорая уезжает с визгом сирены. Машина вырывается из нашего тихого Эшфилда так резко, будто кто-то выдрал кусок из привычной картинки.
Остаюсь на тротуаре с ключом от магазина в одной руке и телефоном в другой.
Жара давит сверху, будто воздух стал вязким и тяжёлым. Вывеска Holloway Books чуть раскачивается над дверью, скрипя цепочкой.