Вижу тебя, Лили

Софи рядом – светлая, быстрая, как солнечный зайчик. Её руки разлетаются в стороны, когда она рассказывает о будущей соседке по общежитию, о комнате, которую им выделили, о планах на осень. В её голосе – чистое, беззаботное счастье, а мелькающие гримасы делают любую историю живее.

– Представляешь, у меня будет соседка, которая пишет стихи ночами и собирает старые билеты! – Азарт в её голосе такой, будто перед ней открывается целый мир.

Она поступила в колледж в Чикаго – большой город, новые люди, шумные улицы, общежитие, лекции, планы. У Софи впереди другая жизнь, и она говорит об этом так легко, будто всё это давно было решено судьбой, а сейчас просто наступило её время.

Её радость заразительна. Но под ней возникает что-то острое – едва уловимое, будто тонкая заноза под ногтем.

Она уедет. А Эшфилд останется прежним.

Книжный магазин, дом на окраине, бабушка, которой становится всё тяжелее вести дела одной… Всё это держит крепче любого якоря. Порой даже мысль о том, чтобы уехать учиться, кажется предательством. Семья всегда была маленькой: мама и отец погибли, когда мне было всего пять. И бабушка, едва успев справиться с собственным горем, забрала меня к себе, не выпуская из рук ни на минуту. С того времени она – единственный человек, который у меня есть.

Софи, словно чувствуя перемену в настроении, берёт меня под руку и мягко прижимает к себе.

– Ты тоже поступишь. Просто возьмёшь год передышки, поможешь бабушке, а потом отправишь документы. Ты не создана для жизни взаперти в маленьком городке. Тебе нужно больше пространства.

Хочется верить, но воздух вокруг будто становится более густым, тягучим.

На парковке кто-то снова выкрикивает что-то вроде победного возгласа. Кто-то хлопает дверьми машины. Всё вокруг звучит радостно, шумно, ярко – но внутри в этот момент что-то замирает.

Софи вытягивает телефон, делает ещё один снимок, настаивает, чтобы я улыбнулась. Мы смеёмся, дурачимся, надеемся удержать этот миг.

Только ощущение скорого расставания нависает над всем этим, как тень от облака, которое закрывает солнце всего на секунду, – но хватает и этого, чтобы день стал другим.

Внимание всё равно время от времени скользит по окружению: лица, окна, парковка, забор, деревья.

На стоянке, у дальнего ряда, снова виднеется та самая серая машина. На этот раз в салоне кто-то сидит.

Стёкла бликуют от солнца, но силуэт угадывается: плечи, наклон головы.

Чёткое ощущение, что незнакомец смотрит именно в ту сторону, где стоим мы с Софи.

Плечи сами собой чуть напрягаются, дыхание становится чаще.

– Лили? – Софи хватает меня за локоть. – Ты опять туда смотришь.

– Видела эту машину днём, – стараюсь говорить ровно. – Она стояла у окна кабинета истории.

– Ну и что? Может, у человека ребёнок учится у Хенли.

– Салон был пуст, – слова выходят чуть быстрее, чем хотелось бы. – Часа два точно.

Софи закатывает глаза, но мягко, без злобы.

– Может, человек работает сменами и просто спал. Это же не преступление – устать.

Сердце не соглашается. Но рот молчит.

У серого седана вдруг моргают фары, будто машина подмигивает. Двигатель запускается немного неровно, с лёгким металлическим звоном. Авто медленно выезжает с парковки, проезжает мимо школьной площадки, словно скользя взглядом фар по толпе – и исчезает за углом.

Софи облегчённо выдыхает:

– Видишь? Обычная машина. Обычный день. Обычный конец школы.

Обычный.

Слово почему-то звучит неправильно, как фальшивая нота в любимой песне.

Дорогу к дому мы знаем наизусть: поворот у закусочной, дальше – мимо магазина спорттоваров, ещё немного – и старый мост через ручей. Обычно этот путь кажется безопасным. Но сегодня каждая тень цепляется за край зрения.

Ветер шуршит в деревьях, солнечные пятна двигаются по асфальту, где-то лает собака. Если бы не лёгкий холодок между лопатками, всё действительно выглядело бы идеально.

Шаги наши ровные, рюкзаки подскакивают в такт.

Где-то позади раздаются ещё чьи-то шаги.

Не громкие, не тяжёлые – просто третий ритм к нашему дуэту.

Софи продолжает что-то рассказывать про общежитие, про странную соседку, которая уже прислала ей пять голосовых, про странный смайлик в конце каждого сообщения. Она смеётся, а в какой-то момент её голос становится как будто чуть приглушённым, отдалённым.

Шаги кого-то третьего не пропадают.

Прибавить ходу оказывается проще, чем обернуться.

– Ты меня вообще слушаешь? – Софи замирает и останавливается, разворачиваясь ко мне лицом.

Шаги позади тут же стихают.

Воздух стягивается вокруг, как тугой пояс.

– Просто устала, – выдыхаю, рассматривая её лицо, лишь бы не смотреть ей через плечо.

– Лили, это всего лишь день. Всего лишь школа. Не конец света.

– Идём, – вырывается чуть быстрее, чем положено. – Если задержимся, бабушка решит, что нас похитили неудачливые продавцы страховок.

Софи смеётся, кивком отвечает на шутку и вновь поворачивается вперёд.

Пока она делает шаг, всё-таки не выдерживаю и бросаю короткий взгляд через плечо. У поворота, шагах в двадцати, стоит человек. Тот же тёмный силуэт, что у забора. Те же опущенные плечи, тот же неподвижный, слишком спокойный угол наклона головы.

Стоит и смотрит. Не спешит догонять.

Софи поворачивает голову:

– Что там опять?

– Ничего, – губы сами складывают слово. – Показалось.

– Так и знала. – Она качает головой. – Лили Холлоуэй, ты официально объявляешься человеком, которому запрещено читать триллеры после полуночи. И вообще читать триллеры.

– Это дискриминация! – Автоматический ответ помогает спрятать дрожь в коленях.

– Это забота, – парирует она и тут же перескакивает на тему того, какие фрукты лучше взять к озеру.

Разговор снова наполняет пространство, но ощущение чужого взгляда не спешит уходить.

Эшфилд остаётся тем же: аккуратные домики, чистые дорожки, знакомые вывески. Только теперь где-то на краю привычной картины появляется новая деталь – тень, которая умеет ждать.

И кажется, что именно в этот день, в этот последний школьный июньский вечер, кто-то там, за пределами нашей обычной жизни, ставит галочку.

Как будто говорит:

«Нашёл».