Вижу тебя, Лили

Глава 10

Снег ещё не лёг по-настоящему, но воздух уже пахнет зимой. Он хрусткий, чистый, с тонкой примесью хвои, пряностей, апельсиновой цедры и чего-то неуловимо детского – как будто весь город затаил дыхание в ожидании чуда.

Стою у витрины и цепляю к верхнему углу старую гирлянду с тёплым жёлтым светом. Пальцы немного мёрзнут – стекло холодит, металл крючков обжигает, но это приятный холод. Правильный. Под ногами шуршит распоротая коробка с надписью «Christmas»: мишура, мятые бумажные звёзды, несколько облупившихся игрушек, связка коричных палочек и высушенные кружочки апельсина, которые мы с бабушкой каждую зиму развешивали на лентах.

Из маленькой колонки на прилавке тихо играет инструментальная «Have Yourself a Merry Little Christmas». Без слов – только фортепиано и чуть-чуть скрипки. И всё равно я слышу: let your heart be light… Слышу бабушкин голос поверх музыки – низкий, слегка хрипловатый:

«Лилиан, подвесь звезду повыше. Нет, ещё выше!»

Уголки губ сами собой поднимаются. В груди чуть тянет – привычная боль, но не такая острая, как была в начале лета. Словно шрам, который ноет на погоду, но больше не рвётся кровью.

Отступаю назад, щурюсь, оцениваю витрину: гирлянда мягко отражается в стекле, на подставке – три книги о Рождестве, рядом – наша старенькая жестяная банка из-под печенья, куда я кладу конфеты для детей. Чуть левее – миниатюрная ёлка в металлическом ведёрке, усыпанная крошечными деревянными сердечками.

Неплохо. Почти как в те годы, когда бабушка клала ладони мне на плечи и говорила: «Ну вот, Лилиан. Теперь можно встречать Рождество. Остальное как-нибудь выдержим».

Теперь «остальное» выглядит иначе.

Я живу у Генри. Гостевая комната так и называется – «комната Лили», хотя он ни разу не произнёс это вслух. Кейси уехала в кампус и теперь приезжает редкими, шумными набегами: с чемоданом, смехом, пересказами лекций и крошками от печенья на диване. Дом стал тише. Чем-то напоминает меня: вроде всё на месте, всё работает, всё «правильно», но внутри – пустота, которой раньше не было.

Каждое утро я еду в магазин, вечером возвращаюсь. Генри иногда подвозит меня, иногда хожу пешком или добираюсь автобусом. Мы выработали осторожный, бережный режим общения: он не лезет с расспросами, я не играю в героя, просто говорю, если совсем плохо. По вечерам мы иногда пьём чай, и он рассказывает истории про бабушку. Я слушаю.

А вот Ника в этой конфигурации больше нет.

После той ссоры в магазине он исчез. Сначала просто перестал заходить в магазин. Я боялась, что он вернётся. Прислушивалась к реву мотора каждый раз, когда мимо проезжал мотоцикл. Дёргалась, когда колокольчик над дверью звенел слишком резко. Пальцы сами тянулись к телефону – проверить, не написал ли.

Он не писал.

Однажды Генри вскользь сказал за ужином:

– Ник уехал к матери. В Вермонт.

Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о какой-то нейтральной новости.

– Звонил? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Нет, – Генри посмотрел поверх очков. – Но он взрослый. Разберётся.

Я кивнула и сделала вид, что меня это не касается.

С тех пор прошли месяцы. Листья успели пожелтеть, осыпаться, дожди сменились голым холодом и ранними сумерками. Ник так и не объявился.

И самое странное – вместе с ним исчез сталкер.

Тот, кто звонил и дышал в трубку. Писал письма без обратного адреса. Знал, что я делаю, с кем говорю, куда хожу.

Сначала я считала дни. Первую неделю после последнего звонка подпрыгивала от каждого неизвестного номера. Дважды доходила до полицейского участка – стояла на противоположной стороне дороги, смотрела на вывеску и разворачивалась.

Потом прошло две недели. Три. Месяц.

Тишина.

Никаких конвертов. Никаких СМС. Никаких «я знаю, где ты».

И где-то между второй и третьей неделей страх начал размываться. Осторожность – тоже. Сначала я перестала проверять замок по три раза. Потом убрала кружку с подоконника. Потом перестала записывать в блокнот все номера с пометкой «не брать».

Теперь – просто живу.

Иногда, когда особенно устаю, внутри появляется тихое, рациональное: «Ну конечно. Всё сходится. Звонки начались, когда Ник появился. Исчезли, когда он уехал. Всё просто. Страшно – но просто. Он это делал. Ему надоело. Он уехал. Тебе больше ничего не угрожает».

Мне проще верить в это, чем в то, что где-то ещё есть кто-то, кто держит меня под микроскопом. Проще злиться на одного конкретного человека, которого я уже сама выгнала из своей жизни, чем на невидимую тень.

Так и появляется расслабленность, которую я не замечаю. Я чуть позже закрываю магазин. Дольше стою у двери, когда кто-то задерживается. Начинаю забывать включать сигнализацию вовремя. Иногда выхожу из дома без перцового баллончика в кармане и вспоминаю только у магазина, пожимаю плечами: да ладно, здесь же Эшфилд, не Нью-Йорк.

Я почти перестала оглядываться.

Почти.

Телефон на прилавке вибрирует так резко, что я дёргаюсь и нечаянно утыкаюсь пальцами в еловую веточку, отчего иголки больно впиваются в кожу.

– Прекрасно, – шепчу я, отдёргивая руку и поднося палец к губам.

На экране высвечивается «Неизвестный номер». Сердце на секунду замирает, но потом логика поднимает голову: это может быть кто угодно – от рекламщиков до Генри, который забыл зарядить свой старый смартфон и звонит с городского. Я делаю вдох, вытираю ладонь о джинсы и провожу пальцем по экрану.

– Алло?

– Мисс Холлоуэй, – сухой, знакомый, слишком уверенный в себе голос. – Это Гэвин Мортон.

Внутри всё расслабляется и одновременно неприятно сжимается. Не сталкер. Но тоже… не подарок.

– Доброе утро, мистер Мортон. – Я выпрямляюсь, машинально поправляя свитер, будто он меня видит.

– Утро давно прошло, – ворчит он. На фоне слышится жужжание принтера и чей-то смех – он явно звонит из офиса. – Итак. Я заглядывал к вашему заведению вчера. Было закрыто.

Придвигаю к себе блокнот с маленькими еловыми веточками на обложке – чисто рефлекторно, будто щит.

– В понедельник у нас был сокращённый день, – отвечаю ему. – Я развешивала рождественские украшения. В остальные дни магазин работает по графику, как указано на дверях.

Гэвин фыркает.

– Ваш график, мисс Холлоуэй, не приносит ожидаемой отдачи всему зданию. – Его любимое слово – «отдача». – Я смотрю отчёты по трафику: ваши соседи работают активнее. Вы – наименее прибыльная единица на этом углу. Люди хотят кофе, фастфуд и быструю покупку. Бумажные книги – это старомодно.