Страница 80 из 197
Недалеко от истины – губы Марии Федоровны тряслись так, что Алексей испугался, не случится ли припадок.
— Еще бы, – донесся из толпы придворных театрально-отчетливый шепот. – С таким-то мужем.
Никогда еще Алексей так не мечтал испепелить Платона Зубова взглядом. Кто-то должен раз и навсегда заткнуть его поганый рот.
Смех грохотал пушечными выстрелами. Императрица не смеялась, но в кривом изгибе ее губ презрение причудливо мешалось с весельем. Встав напротив сына с невесткой, она коснулась плеча Марии Федоровны. Та содрогнулась.
— Ну не горюй так, – тон был обманчиво мягок, будто снежный покров, прячущий волчью яму. – Ведь не в первый раз. Все мы через это проходили, и я тоже отлично знаю, что такое отнятые дети и никчемные мужья. Такова уж женская доля.
Алексей едва поверил своим ушам. Он уже слышал, как императрица разговаривает с сыном в семейном кругу, но чтобы при всех..
Глаза цесаревича сверкнули, но он снова смолчал – Алексей мог только гадать, каких усилий это стоило. Мария Федоровна, отчаявшись найти поддержку у мужа, устремила распахнутые глаза на императрицу:
— Ваше величество, – от волнения она снова говорила на родном языке, – я прошу вас..
Императрица на немецкий не перешла, хотя и для нее он был родным.
— Ну вот, – перебила она с холодной улыбкой. – Ты уже понимаешь, что нечего полагаться на их защиту. Твоего, верно, тоже игрушечные солдатики интересуют больше, чем сыновья.
Алексей закрыл глаза и принялся считать до ста. Только бы эта уродливая сцена поскорее закончилась.. Почему он вообще ее видит? Разве он не должен быть..
Голос цесаревича заставил его вздрогнуть:
— Чем же вашему величеству так не угодили солдатики моего отца, что вы вечно их поминаете? – Алексей изумленно раскрыл глаза. Кривая улыбка трещиной пересекала раскрасневшееся лицо цесаревича. – У кого-то неуемная страсть к солдатам, у кого-то – к гвардейцам. Где же здесь смертный грех?
Алексей понял не сразу – никто сразу не понял. Но лицо императрицы превратилось в ледяную маску, и на зал опустилась гробовая тишина. Звонкий хлопок в этой тишине прозвучал оглушительно.
Императрица отвесила сыну пощечину – такую, что тот пошатнулся. Мария Федоровна вскрикнула, Александр нерешительно застыл, не зная, к кому броситься. Со двора все еще несся плач младенца.
Цесаревич коснулся щеки, на которой наливался багрянцем отпечаток ладони. Глаза императрицы метали молнии.
— Ты такое же грубое животное, как твой отец, – она едва разжимала губы. – И кончишь так же.
Самое страшное – цесаревич продолжал улыбаться.
— Чему ты смеешься? Последний разум потерял?
Императрица была ниже сына, однако теперь возвышалась над ним бушующей грозой. Но тот стоял очень прямо, будто так долго копившиеся страх и злоба разом изошли, и ничто больше не давило на плечи. Не стирая улыбки, цесаревич проговорил:
— Я всего лишь рад, что ваше величество наконец-то не брезгует прикасаться к родному сыну.
Императрица вскинула брови так высоко, что те едва не сошлись с седыми корнями волос. Обернулась к залу, будто актриса к зрителям.
— Ну разве не говорила я вам, что он безумен? – она тряхнула головой и зашагал к дверям. – Довольно этого фарса! Мы уезжаем. Господин Александр нас проводит.
В ее ледяных глазах Алексею почудился приговор.
Придворные хлынули наружу, будто река сквозь прорванную дамбу, и Алексей сам почувствовал, что тает. Из последних сил вцепился в уплывающую реальность, но было поздно: он очнулся.
За окном рдел рассвет.
Сон.
Или не сон.
Какая разница?
Он оделся и спустился вниз. Мать сидела в столовой с чашкой чая – неужели совсем не спала? Он подошел и обнял ее, чувствуя под рубашкой подаренный ею образок. Нужно будет снять его, прежде чем..
— Я должен ехать, матушка. Должен сделать кое-что. Только я могу. Ты простишь, что я так рано уезжаю?
— Если должен, значит и прощать не за что, – теплые пальцы прошлись по его затылку. – Да смотри, делай все..
— Прилично, – закончил он с ней в унисон.
И ржаво рассмеялся.