Страница 79 из 197
Глава 35. Похороны
Отзвучали молитвы. Отлились слезы. Отстучали комья земли по крышке гроба.
Все было кончено.
Мать плакала у него на груди – такая хрупкая, из железа разом обратившаяся в стекло.
— Ну, – шептал он ей в макушку, совсем, как она ему в детстве. – Ну. Я здесь.
Андрей держал за руку Петю: оба бледные, едва дышащие от свалившегося горя. Шмыгающий носом Петя казался Алексею детским призраком его самого, разбитого несправедливыми насмешками и тумаками одноклассников. Этот призрак жил в нем до сих пор, а сейчас и вовсе воскрес так ярко, что грозил вытеснить его-взрослого. Он все тот же мальчишка, такой же беспомощный, такой же..
«Да какой ты мальчишка?»
Алексей крепче обнял мать. Мальчишка.. Он глава семьи теперь. Детство кончилось давно, но сегодня – отмерли последние отростки.
Спать не ложились до поздней ночи. За окном вовсю кружили бесы, но в дом не совались – Алексей сожрал и испепелил бы их не глядя.
Тусклая тишина. Тоскливое молчание. Наконец, Андрей увел Петю, и они с матерью остались вдвоем. Как вышли с кладбища, она больше плакала, но рыдания застряли в ушах протяжным эхом. В голову лезли воспоминания: как отец рассказывал о службе в Преображенском полку, как водил в гости к приятелям, как голодал с ним в Петербурге и как потом гордился, что они выдержали то испытание. И как сетовал, что Алексей так редко приезжает.
«Сам потом будешь жалеть».
Вот только Алексей не жалел. Он и сейчас лучше бы был в Гатчине. Низенький потолок давил на плечи. За окном клубилась ночь. Глаза горели.
Мать сжала его руку, и Алексей поднял взгляд. Хотел ободряюще улыбнуться, но с губ полилась бурлящая черная река.
— Прости меня, матушка. Прости, пожалуйста. Из меня такой дурной сын вышел. Вы с отцом не виноваты, я просто.. Прости меня.
— Да что ты такое говоришь? – она до боли стиснула его пальцы. – Ты нас с отцом всегда только радовал.
— Я не все вам рассказывал.
Вернее – почти ничего и не рассказывал. Простого «по службе запрещено» хватало, чтобы не раскрывать ничего про бесов. Но ведь тьма была и среди них, они жили с ней бок о бок. Даже сейчас за прозрачной преградой стекла покачивались на ветру густые чернильные шары. Отвори окно – влетят.
Он продолжил, как в лихорадке:
— Я не такой, как другие, матушка. Во мне с детства что-то не так. Кто-то говорит, это не страшно, но я знаю, что не должен быть таким.
Бессвязный бред, а не слова. Он все равно не мог ей рассказать. Но как же хотелось хоть раз в жизни, как в забытые детские годы, ничего от нее не скрывать.
«Великие князья знают обо мне больше, чем родные братья. Разве это правильно?»
Мать не отпускала его руку.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. По службе от тебя ведь не требуют делать что-то бесчестное?
— Не требуют.
Лучше бы требовали. Не было бы этого странного разлома между тем, кто он есть, и теми, кому он служит. Кто виноват, что цесаревич слишком благороден, чтобы приказать ему убить ненавидящую его мать? Ее и всех ее проклятых любимчиков. Всех, кто осмеливался перечить и насмехаться над опальным великим князем. Всех, кто участвовал в убийстве его отца и держал вдали от трона законного наследника.
Одно слово. Одного слова было бы достаточно. Но он ведь не скажет – никогда не скажет. Он слишком.. Светлый.
— Это не про службу. Это про то, кто я есть.
Герман уверял, что гершварцы – не зло по природе своей, но теперь это казалось бредом. Разве старик сам не видел противоречия? Если тьма разъедает разум, как может она не быть губительной для души? И если проклятые силы не заклеймили его с рождения, почему сейчас кажется, будто напротив матери сидит мохнатый, облепленный гнилой болотной жижей зверь из самой глухой лесной чащобы? У своего отражения в стекле Алексей мог разобрать только глаза – мутно-серые, точно пруды, в которые прыгают самоубийцы.
— Не говори глупостей, – спокойный голос матери, ее твердая хватка на его белой когтистой лапе. – Ты мой сын, Алеша. Кем бы ни стал и что бы ни сделал. А я вижу, кем ты стал.
— Кем? – спросил он онемевшими губами.
— Сыном, которым я могу гордиться. И которым батюшка твой гордился, – мать наклонилась ближе. – Я всегда знала, что ты особенный. Не знаю чем, не знаю как, но еще когда первый раз взяла тебя на руки, поняла: тебя ждет что-то большое. Но мы не за это тебя любим, а просто за то, что ты – наш. Понимаешь?
Не понимал. Что-то настолько простое не укладывалось в голове. Мать слишком в него верила. Если бы видела, что видит он, если бы знала..
Пустые мысли. Она не знает, а он – слишком труслив, чтобы признаться. Но какие же теплые у нее руки..
Он опустил голову ей на плечо.
— Спать пора, – шепнула мать, ероша ему волосы. – Смотри, как устал.
Правда. Он ужасно устал.
Он вернулся в день, когда пришла весть о смерти отца, только все было неправильно. Вместо того, чтобы выслушивать упреки Андрея на заставе, он замер подле цесаревича у парадной лестницы дворца. Во двор выносили плачущего ребенка.
Мария Федоровна стояла рядом с мужем: губы дрожат, взгляд плывет, как у пьяной. Цесаревич – холоден и мрачен. Даже улыбка беседующего с бабушкой Александра норовила отклеиться.
«Скажи ей, – подумал Алексей с глухой злостью. – Скажи ей, сколько боли она уже причинила тебе и твоим родителям. Скажи ей, что это отвратительно».
Но Александр продолжал улыбаться. Он был слишком добр. Они все были слишком добры.
Мария Федоровна схватилась за руку мужа.
— Запрети ей! – прошептала она с леденящим отчаянием. – Скажи, что не позволяешь!
Цесаревич молча повернулся к ней. Белые как снег пальцы мяли красный манжет его мундира, будто уже в кровь содрали кожу на предплечье.
— Скажи же! – громче. – Мужчина ты или нет?!
На них начали оборачиваться. Не гатчинцы – те смотрели прямо перед собой, как караульные, – а острые морды столичных гиен. Императрица тоже глянула через плечо.
— Тише, – сказал цесаревич.
— Скажи ей! – будто хрустальный бокал разорвался. – Почему ты молчишь?! Почему ты все время молчишь?!
Кто-то засмеялся.
И еще.
И еще.
Алексей вспомнил классную комнату, где смеялись всегда над ним. Жуткий жгучий смех – не радость, только азарт.
На щеках цесаревича разлился неровный румянец. Он вырвал руку из хватки жены.
— О чем шум? – императрица двинулась к ним, придерживая подол пышного платья.
Александр с тающей улыбкой шагнул за ней.
— Никакого шума, ваше величество, – цесаревич будто рапорт чеканил. – Ее высочеству нехорошо.