Бес лести предан

Глава 34. Потерянный сын

Ступени и перила лестниц были вычищены до скрипучего блеска. Кусты – подстрижены так гладко, что походили на каменные изваяния. По подметенным дорожкам будто и вовсе не ступала нога человека. Гатчина всегда держалась сдержанно и строго, но тут Алексей впервые увидел ее так, как описывали в столичных страшилках – запуганно-суровой.

С утра моросил дождь, но даже зябкие капли не прогнали усталую сонливость. Цесаревич на балконе казался призраком, и вряд ли сегодня он наслаждался зрелищем развода войск.

Первая половина дня промчалась смазанным сном. В воздухе висела тяжелая нервозность, достигшая пика, когда с заставы прискакал гонец и доложил: делегация императрицы на подъезде.

Зацокали копыта, подкатилась вереница тяжелых усыпанных украшениями карет. Дверца первой отворилась, и сразу несколько людей из свиты уже подскочили к подножке, наперебой предлагая руку.

Императрица выплыла под серое небо степенно и неумолимо, как надвигающаяся зима. Разодетые придворные толпились вокруг нее, будто налетевшие мухи. Завидев Платона Зубова с братьями, Алексей поморщился – само присутствие холеного выскочки в Гатчине казалось оскорблением.

Цесаревич встречал гостей со сложенными за спиной руками, прямой, как палка. Императрица протянула ему руку для поцелуя и заскользила цепким взглядом по двору. Алексей, стоявший позади Александра и Марии Федоровны, от души понадеялся, что время стерло из ее памяти лицо незадачливого гатчинского офицера, сопровождавшего Александра два года назад.

— Ну и где же мой новый внук? – ветер запустил промозглые пальцы в седые волосы императрицы, и Алексей разом вспомнил все сказки про старых страшных колдуний, ворующих детей.

— Внутри, ваше величество, – сдержанно ответил цесаревич. – Холодно сегодня, боимся, что простынет.

Императрица насмешливо скривилась.

— Да уж помню, как тебя в десять одеял кутали, пока ты от любого сквозняка простужаться не начал. Глупости это все, – она прошествовала мимо сына, вновь обводя взглядом вылизанный двор. – Ну и казарма.. А при графе Орлове, помню, такой хороший луг был..

Александр шагнул вперед поприветствовать бабушку. До ноздрей гневно кусавшего язык Алексея долетел приторный запах ее духов.

— Вы как раз к обеду, ваше величество, – гримаса на лице Марии Федоровны мало напоминала улыбку.

— Прекрасно, но покажите же мне мальчика.

Стая расфуфыренных павлинов последовала за своей предводительницей. Прошли внутрь, вынесли ребенка. Мальчик спал, но при передаче с рук на руки распахнул светло-голубые глазенки и уставился в склонившееся над ним морщинистое лицо. Не заплакал, только захлопал ресницами. По лицу императрицы расплылось умиление.

— Славный какой, – она покачала младенца. – И тяжелый. Настоящий богатырь будет.

Александр с улыбкой придерживал мать за плечи. Цесаревич отрешенно разглядывал картину на стене. Немногочисленные представители малого двора тоже не знали, куда девать глаза, и все старались ужаться во что-то незаметное. Императрица подняла голову и объявила:

— Будут звать Николаем.

Приезжие загалдели, уверяя государыню, что имя отличное, что мальчик ах как на нее похож и что да-да, конечно, вырастет достойным представителем императорского дома. Ребенок заплакал. Его снова унесли к кормилице.

Отправились обедать. Алексей не помнил, чтобы в Мраморную столовую когда-то набивалось столько народу. Вторую такую неуютную трапезу он тоже назвать не мог – даже в кадетском корпусе, где ему в затылок иногда прилетали комки склизких овощей из супа. Чтобы не буравить никого ненавидящим взглядом, Алексей не отрывал глаз от тарелки. Еда на вкус напоминала мокрый картон.

Беседа шла, только гатчинцы в ней почти не участвовали – Александр один отдувался за всех. Алексей услышал, как сестра Зубовых, красавица Ольга Жеребцова, шепнула самому младшему из братьев, страшно на нее похожему:

— Как бы он на переговорах с другими монархами блистал, правда?

— И будет блистать, – ответил тот еще тише. Темные глаза в обрамлении густых ресниц торжественно блестели.

Алексей раздраженно воткнул вилку в кусок бифштекса. К чему этот дурацкий обед? Эти натянутые светские беседы и нелепые расшаркивания? Они приехали за ребенком, так пусть забирают и проваливают.

Невыносимая трапеза закончилась, испытания – нет. Тучи разбежались, и императрица пожелала прогуляться в парке. Все засобирались.

За парк Алексей не беспокоился – накануне он всех девиц, метущих дорожки, предупредил, что если завтра хоть какой-то сор увидит, прикажет высечь всех. Больше он боялся, что бледная как мел Мария Федоровна потеряет сознание или снова выкрикнет что-то в сердцах. Говорили, что женщины к женщинам снисходительнее, но веры в снисходительность императрицы у Алексея было мало.

Во дворе Алексей заметил солдата с заставы. С холодком понял: шел тот прямо к нему.

Внимания на него никто не обращал, так что Алексей отстал от процессии и отвел солдата в сторону.

— Случилось что?

— Там.. Там ваш брат приехал, господин комендант. Мы его не пропускали, потому что.. – солдат покосился на пеструю стаю придворных. – Потому что не знали, можно ли. Что прикажете делать?

Брат? Неужели Андрей? Без предупреждения, без предварительного письма?

В животе свернулось нехорошее предчувствие.

— Правильно, что не пропустили. Сейчас спрошу разрешения его высочества и, если отпустит, сам разберусь. А ты ступай назад.

Солдат с видимым облегчением закивал. С колотящимся сердцем Алексей поспешил к цесаревичу. Тот шел под руку с Марией Федоровной, оттесненный от матери шумным полукругом петербуржских выскочек. Алексей бы лучше вообще не попадался ему на глаза, пока он так взвинчен, да что еще делать? До вечера мариновать Андрея на заставе?

— Ваше высочество, – наклонился он к цесаревичу.

Тот раздраженно вскинул взгляд:

— Что еще?

— На заставе дело, требующее моего вмешательства.

— Ну так ступай и реши его! Комендант ты, или кто?

— Прошу меня извинить, – пробормотал Алексей.

Внутри все сжалось – спустя четыре года вспышки неудовольствия цесаревича пугали его так же, как и в первый день в Гатчине. Еще раз поклонившись, Алексей поспешил прочь.

Он заметил Андрея издалека. Весь в пыли, со взмыленной лошадью, брат расхаживал туда-сюда, притиснув сложенные руки к груди. Он был очень бледен, почти как оставленная позади Мария Федоровна.