Страница 188 из 197
Потом Алексей заметил, что его потрясывает. Он думал, беспокойство за императора заглушило инстинктивный страх мелкого хищника перед крупным, но на деле весь разговор его тело и разум сковывало такое чудовищное напряжение, что лишь вырвавшись из-под давящей ауры непостижимой силы, исходящей от Бонапарта, Алексей вспомнил, как это – дышать нормально. Императору хватило одного взгляда на него, чтобы махнуть рукой:
— Герман, проводи графа Аракчеева до его дома.
— Барона, – поправил Алексей, с трудом удерживаясь в поплывшем сознании.
— Учить меня вздумал? – император устало усмехнулся. – Сегодняшними подвигами ты заслужил себе графское достоинство.
Герман подхватил пошатнувшегося Алексея под руку, но смотрел только на императора.
— Ваше величество, подумайте как следует. Если положить этому человеку в рот палец, он откусит руку. Вспомните, что..
— Герман, – улыбка императора погасла, – я предупреждаю тебя в последний раз. Как бы велики ни были твои заслуги перед этой страной, если ты снова попытаешься указывать мне, что делать, мы распрощаемся навсегда.
Старика перекосило от досады, но он благоразумно придержал язык. Алексей тоже не осмелился возражать. Он едва стоял на ногах, а еще должен был узнать, что с Александром. Если императору так угодно, пусть разбираются с последствиями хаоса без него.
Слуги, которых Алексей с вечера отправил на ночное богослужение, еще не вернулись, зато в гостиной сидели друг против друга великий князь Константин и Адам Чарторыйский.
— Я распечатал бутылку вашего вина, – оповестил Константин, салютуя бокалом. – Потом пришлю вам новую.
— Плевать на вино, – отмахнулся Алексей. – Где цесаревич?
— Наверху, в ближайшей к лестнице спальне, – ответил Чарторыйский. Он тоже сжимал бокал, но к вину почти не прикоснулся. – Лекарь только что ушел.
— Что сказал?
— Жить будет, – Константин широко зевнул. – Может, даже не сильно охромеет.
— Трепетная братская нежность.. – буркнул Герман, заглядывая в гостиную.
Константин расхохотался.
— Запас моей братской нежности на сегодня исчерпан, – он опрокинул в себя вино и потянулся к бутылке. В звуке, с которым горлышко звякнуло о стенку бокала, Алексею померещился тот же стеклянный звон, что и в смехе великого князя. – Вот увидишь, Герман, даже глухого и хромого нашего ангела будут любить больше, чем меня.
Алексей повернулся к лестнице.
— Посмотрю, как он.
— Был без сознания, когда лекарь уходил, – донеслось вслед, но он уже не слушал.
Взбежав по ступеням, Алексей повернул направо и зашел в небольшую гостевую спальню. Он ее даже обставить до конца не успел, тут только и было, что кровать да пара стульев. На негнущихся ногах Алексей подошел к постели.
Золотые кудри Александра разметались по подушке, такой же белой, как его лицо. Забытие не вернуло изящным чертам безмятежность – фигурные губы мучительно кривились, крылья носа подергивались, бронзовые ресницы трепетали. Повязку на ноге и другие возможные раны скрывало тонкое покрывало, к которому Алексей не посмел прикоснуться.
С минуту он стоял, скрючившись под мучительным гнетом вины. Потом упал на стул и закрыл лицо рукой.
Скрипнула дверь.
— Тебе надо поспать, – сказал Герман.
— Я посплю тут.
— На стуле?
— Да.
— Не глупи, мальчик. Он от этого быстрее не поправится.
— Я посплю тут.
Раздался тяжкий вздох, и шаги исчезли за порогом.
Да, конечно, быстрее не поправится. Хотя, может, если станет совсем худо, инстинкты подскажут цесаревичу, как воплотить в жизнь рисунок со стены древней пирамиды и сожрать Алексея, чтобы подпитать свои силы. Разве плохо? Ну а если нет – пусть, очнувшись, увидит, что Алексей о нем не забыл.
«Только один раз я уже оставил его умирать».
И поступил правильно, по-другому было нельзя. Алексей клялся в верности его величеству – на свете не было ничего важнее, чем император.
Это было правдой. Такой же правдой, как то, что друг из него паршивый.