Не бойся меня

Глава 4 Куклы и клетки

Это был первый вечер кукольной ярмарки – и это наконец-то была настоящая весна: с карамельным блеском в лужах, с широким прозрачным воздухом, который хочется, но невозможно вобрать весь, с запахами мокрой земли и набухших почек. Саша едва удерживалась от того, чтобы перепрыгивать через лужи, а не чинно обходить по чавкающим обочинам. В одном месте, у автобусной остановки на Ленина, лужа была настолько огромной, что ни обойти, ни перепрыгнуть ее не было никакой возможности. Саша оглянулась на Вадима, уверенная, что просто пройдет лужу насквозь, прямо по коричневатой воде, в которой отражались тополя, аптека и золотые закатные искры. Но Вадим покачал головой – высокий, немногословный, привычно сдержанный. Отодвинул ее. Перешел лужу вброд в своих черных больших ботинках. И протянул руку с той стороны:

— Прыгай.

— Я тебя собью! – засмеялась Саша.

— Не собьешь, – серьезно сказал он.

Саша отошла на несколько шагов. Поежилась, посмотрела в карие глаза Вадима. Разбежалась и прыгнула, перелетев лужу под свист и брызги подъезжающего автобуса. Под скрип тормозов и шипение дверей схватила за руку Вадима, врезалась в него, почти впечаталась в светлую куртку с карманами и заклепками. От куртки пахло весенним холодом и стиральным порошком. Вадим аккуратно «отлепил» Сашу от себя.

— Цела?

— Цела.

— Сказал же: не собьешь.

Твердо встав на ноги, Саша не сразу сообразила выпустить его руку. Они так и пошли дальше – немного неловко, слегка нелепо. Саша улыбалась, поглядывая на заляпанные грязью ботинки и слушая, как во все свои воробьиные глотки чирикают воробьи.

Они с Вадимом шли на концерт, открывавший тридцать шестую Международную кукольную ярмарку в Кавенецке.

Солнце еще не село, но старый парк, ежегодно отводимый под ярмарку, сиял зелеными и красными огнями, звенел флейтами, трещотками и захлебывался от восторга детскими голосами. Вряд ли дети могли оценить старинных марионеток и мастерство кукловодов, но кроме них здесь были гирлянды на мокрых ветках, сладкая вата, горячий виноградный сок и сдобные булочки, классики по всему асфальту, бесконечные игры, в которых можно было выиграть кукол – от маленьких пупсов до коллекционных фарфоровых недотрог. Здесь были цветные флаги, карусели и музыка, пестрые книги, аниматоры и актеры, шатры и звон серебряных колокольчиков и бубенцов.

От детей – как и всегда в первый день – было не протолкнуться. Саша переглянулась с Вадимом и поняла, что он думает о том же: вспоминает, как они сами сновали здесь, пританцовывая, выигрывая кукол и леденцы, выпрашивая у родителей денег на горки, карусели и на гадалку, из мешочка которой зеленые попугайчики вытаскивали счастье на крохотном, сложенном трубочкой листке.

Сегодня их ждали места в самом центре верхнего ряда амфитеатра. До сцены было не близко, но вид открывался не только на саму сцену, но и на всю ярмарку: на ряды и шатры, на факиров, балаганы и сказочные деревянные часы на старом тополе, которые каждый час золотым ключом подводили Пиноккио или Буратино.

— Как в детстве, – задумчиво и весело сказала Саша.

Вадим кивнул. А потом показал на сцену.

— Вовремя мы. Кажется, начинают.

В сумерки, стремительно обволакивающие парк, вонзились изумрудные лучи – холодной ажурной сеткой. Сцена вспыхнула синим, затем лиловым и, наконец, алым. По ее краю побежали золотые огни, и людское море хлынуло, ликуя, вперед. Саша тоже подалась к сцене, краем глаза заметив, как Вадим роется в карманах. Билеты ищет? Очки? Но Вадим вытащил не билеты и не очки. Он вложил Саше в ладонь золотистый хрустящий пакетик с орешками. Арахис в сахаре. Это напомнило такие давние, такие далекие школьные времена, что Саша едва справилась с комком в горле. Горьковато-сладкий вкус, шелуха, жженый сахар, сухие скользкие ядра на языке. Свет прожекторов, сцена, полыхнувшая надписью «Куклы Кавенецка», тревожная и манящая музыка, совершенно чарующая, и совершенно весенний воздух, и весь этот блеск, выплывший месяц, трепещущие на ветру флаги, делавшие весеннюю грязь под ногами волшебной сияющей сказкой, отражением, а может быть, изнанкой реального мира, куда так хотелось попасть.. Хоть на час. Хоть на миг. И ничего этого не было бы, останься она в Москве. Был бы стерильный, тщательно вентилируемый воздух «Эклектики», третья чашка лавандового рафа за вечер и бесконечные строки, плывущие перед глазами.

Со сцены пели, естественно, о куклах: хиты вроде «Куклы колдуна» и «Песни кукол». Потом кавенецкий ансамбль сплясал «Ма́стера мастериц», а потом крохотные девочки в черных бархатных платьях, с черными ленточками в торчащих косах станцевали танец заводных кукол.

Рука Вадима была совсем рядом. Мелькал свет. Сверкающие изумрудные ромбы опускались на них, отделяя от всего мира. Толпа ревела, подпевая «Речному народу» из «Серой мельницы».

И всего этого не было бы, останься она в Москве. Вот ведь – нет худа без добра.

В парке совсем стемнело, сцена сияла, как раскаленное жерло, сменялись номера, а глаза Вадима искрились от света прожекторов. Саша, глядя на его губы, впервые в жизни поймала себя на мысли, что хочется танцевать и целоваться. Прямо здесь, на вершине кукольного мира, посреди позолоченной сказки, которая развеется завтра утром.

А ночью Саше снова приснилась тесная комната, и алые буквы, и ледяная рука, проводящая по ее губам.

* * *

— До вечера, пап.

Саша закрыла за отцом входную дверь. Задвинула щеколду. Прошлась по комнатам, проверяя шкафы и шторы, – словно кто-то мог спрятаться в старом зеркальном гардеробе или укрыться за плотными гардинами в комнате у родителей.

Она задернула шторы – тщательно, чтоб не осталось зазоров. Плотно закрыла двери в комнаты и на кухню. Остановилась посреди сумрачной прихожей – теперь свет проникал сюда только через щель под кухонной дверью. Прихожая была такой крохотной, что в детстве Саша легко дотягивалась до противоположных стен, раскидывая руки. Теперь раскидывать руки было негде: места не хватало. Саша кончиками пальцев коснулась стены ванной; вторая рука, согнутая в локте, протиснулась между куртками и уперлась в стену возле входной двери. Саша подняла голову. Ей показалось, что потолок опускается на нее. Она закрыла глаза и втянула голову в плечи. Она надеялась, что в коробочке коридора почувствует себя в безопасности. Вместо этого она ощутила себя в клетке.