Страница 40 из 68
Глава 8
В барабан пробили трижды, и из подвала ложи на свет вывели троих заключенных в окружении стражников с копьями, после чего повели колонной, друг за другом. Все трое в одинаковых серых халатах смертников, без поясов, знаков и всего, что говорило бы, кем человек был до этого дня. Руки в антиэфирных кандалах, а на головах глухие холщовые мешки, стянутые у горла шнуром, так что не разобрать лиц. Имена и вины огласят с помоста, по одному, и только тогда снимут мешки прямо перед самой казнью и покажут их народу. Ни мгновением раньше. Интригу держат до конца — таков обычай праздничной казни, и толпа чтила сие действо свято, в нём и состояло всё удовольствие.
Пока их сопровождали к помосту, народ занимался любимым делом. Гаданием. Мешки мешками, а человека выдаёт многое и без лица. Осанка. Рост. Ширина плеч. То, как держится перед смертью.
— Гляньте на первого, гляньте! — зашелестело в передних рядах. — Толстый, мягкий, плечи покатые!
— Не воин. Чиновник, как пить дать чиновник.
— Я ж говорил — казнокрада казнить будут!
— Может, и солевара, — упрямо вставил кто-то. — Я на солевара ставил.
— Какой солевар! Глянь, халат-то как на брюхе сытом сидит! Это не торгаш, а из ведомства какого! Птица высокого полёта!
Первый осуждённый и впрямь выглядел понуро. Еле передвигал толстенькие ножки, дрожа как мокрый домашний кошак на морозе. Не каждому дано не бояться собственной смерти. Он-то как раз любил жить и уж совсем не хотел умирать.
Толпа разглядывала его с добродушием, но и, конечно же, презрением. С ним всё понятно — обычный попавшийся делец, каких казнят каждый год.
Гадальщики обсуждали уже второго.
— Высокий какой, ладный. Только ссутулился и голову повесил.
— Ага, рослый.
— Может генерал какой?
— Может…
Второй осуждённый был действительно высок, под стать отборным стражникам, что его и вели. Шёл он как-то странно, неестественно, будто перележал и его только подняли.
— А третий-то, третий! Поглядите-ка на третьего!
И вот тут многие ошалели. Стали выбирать слова, прежде чем что-то говорить, ибо человек с мешком на голове шёл с такой гордой осанкой, будто из высочайшего сословия.
— Кто-то из аристократов…
— Быть не может…
— Да ты сам смотри, как спину держит. Идёт будто не на смерть, а по делам забрёл. Бывалый, уж точно.
— Соглашусь. Хоть и тощий, да и ростом мелкий, ниже меня на полголовы, но точно крепкий орешек… даже не знаю, кто это может быть.
Третий шёл слишком спокойно для смертника, будто познал жизнь От и До. Он слышал, что кто-то взволнован его видом, но большинство просто гудели, мол, негодяй, преступник, умри, и прочее-прочее. Однако те, кто молчали, уже поняли, что именно ради казни этого третьего человека и собрался Высший свет Китая.
Заключённым помогли подняться на эшафот, после чего поставили на колени на отведённые места перед народом.
Бахнул большой барабан.
Распорядитель вновь поднял свиток и над площадью разнеслось:
— Вина первая! Слушай, народ Поднебесной, и запоминай!
Стражник за спиной первого осуждённого распустил шнур и стянул мешок. Под тем оказался пекинец сорока лет. Бледное щекастое лицо, короткая бородка клином, волосы сальные, примяты. Весь бледный, и всё же, собрал всю оставшуюся гордость и перестал дрожать. Но страшно всё ещё было. В горле пересохло неимоверно, хотелось хоть попить напоследок, даже не вино, а просто воды. Небеса, почему он раньше воротил нос от простой воды, предпочитая морсы, пиво и вино? Вода же прекрасна! Сейчас бы глоточек, хоть малюхонький. Он не озирался, не искал глазами пощады, ведь знал, что ему конец. Умоляй — не умоляй, всё что его ждёт — только смерть. Так что морально он уже простился со всем с чем можно было проститься. Осталось только дождаться, когда топор рубанёт по шее. Наверняка это будет больно. И почему смерть всегда болючая? Наверное, из-за того, что будь она приятной, никто не боролся бы за жизнь, ведь страх смерти — отличный мотиватор. Пухляш вздохнул. Небеса… какие только странные мысли не приходят перед смертью.
— Ли Цзюньчжан, — прочёл распорядитель со свитка. — Бывший младший секретарь Военного ведомства, шестого ранга. Сорок один год. Уроженец провинции Чжили.
На площади закивали, дескать чиновник! Поделом ему!
— Вина: расхищение казённого серебра. Подлог отчётов о войсковом провианте на северной границе. Подкуп ревизоров ради сокрытия недостачи. По совокупности — преступление средней тяжести из разряда «обмана доверия государева». По закону Поднебесной — высшая мера! И карается смертью через отрубание головы!
Толпа загудела.
— Предатель Китая!
— Повесить его!
— Пусть его род отрабатывает серебро!
— Кожу содрать! От пят до ушей!
— Две сотни ударов палками! Собачьей смерти ему!
Ли Цзюньчжан слышал всё, но молчал. Что ему ответить? Что он был лишь маленьким звеном в коррупционной цепи, где завязаны генералы? Нет уж, тогда его не просто убьют, а будут делать это долгие месяцы, а весь его род вырежут. Он стал козлом отпущения, вот и всё. Конечно, не чист на руку, но не настолько ужасен, как кричит народ.
— Приговор будет приведён в исполнение по оглашении всех трёх вин, — прибавил распорядитель буднично.
Это была отдельная жестокость закона — стоять на коленях в ожидании, когда же отрубят голову. Время ужасно тянулось, сердце вырывалось из груди, накрывала паника, и всё по нарастающей и нарастающей. Пытка своего рода. Толстяк Ли Цзюньчжан закрыл глаза и молился Небу, чтобы в следующей жизни ему не пришлось воровать и он был простым фермером или рыбаком, ведь прожил бы жизнь куда счастливей.
Действо продолжалось.
Распорядитель зачитал свиток.
— Вина вторая! Сяо Мин-Гуй. Бывший архимагистр секты Восьми Лезвий известный как Го Хэнь. Шестьдесят четыре года. Уроженец провинции Цзянсу.
По толпе прокатился ропот.
— Архимагистр⁈
— Богомол Го Хэнь, неужто он⁈
— Тот, что сгинул на фронте?
— Вот-вот! Говорили же — полёг при штурме.
— Архимагистр… как же так…
— Тихо вам, дайте дослушать!
Стражник развязал шнур на высоком мужчине и снял мешок. Под ним оказался зрелый китаец с безэмоциональным лицом. Его взгляд был мутный, будто после дурной пьянки. Сам он не смотрел никуда конкретно, но ясно понимал — где он и что именно с ним происходит, просто вся эфирная система была дестабилизирована, оттого тело было ватным, выжатым.
И его тут же узнали не только среди пекинцев, но и кое-кто ещё.