Страница 37 из 68
— А я слыхал — главаря банды. Поймали наконец мерзавцев с южной дороги, что купцов резали. Вот их главаря и…
— Какие банды в праздник! Их по будням рубят, кто на них в Дуаньу место тратить будет⁈ Нет, голову даю — кто-то из больших будет! Из чиновных! Уж больно помост нарядный!
— Тише ты про чиновных. За «чиновных» самому недолго под плаху.
— А я что? Я ничего и не говорил, тебе послышалось, братец, ха!
Старуха, торговавшая прям тут же варёными бобами, со всем своим авторитетом вклинилась:
— Я на этой площади шестьдесят лет казни смотрю. И вот вам моё слово, молодёжь, чем выше виновный, тем ярче ткани на помосте. Гляньте, какой нынче… алый. — Она пожевала губами. — Большой кто-то будет. Ох, большой. Берите бобы, почтенные, бобы под хорошую казнь — первое дело.
Бобы брали. Вкусные, зараза. И спорили дальше. Заключали пари — кого казнят, ругались, даже морды били, но самых рьяных быстро разнимали. Одни уже пристраивали детей на плечи, чтоб те видели лучше, другие, протискиваясь, занимали места поближе.
Сбоку от помоста, отгороженная от черни цепью гвардейцев, нависая над площадью, располагалась крытая ложа для именитых граждан. Изысканная, с алым навесом, рядами кресел, обитыми красным бархатом. На столь торжественную казнь полагалось являться не только простонародью, но и знати, ибо смотреть, как вершится высшая справедливость дело не зазорное, напротив — почётное и верноподданное. А ежели уж не пришёл, то не злые духи ли в тебе?
Вот высокопоставленные чины и съезжались.
Прибыл, обмахиваясь веером, толстый чиновник в лиловом халате с поясом высокого ранга финансового ведомства. За ним семенил секретарь с ларцом. Чиновник с опаской оглядел помост, оценил алый кровавый занавес, крякнул и уселся в кресло.
— Не знаете, почтенный, кого нынче? — спросил он соседа, сухопарого генерала.
— Не знаю и Вам не положено, — ответил тот, не поворачивая головы. — Узнаем, когда выведут. Как все.
— Да-да, разумеется, обычай… — Чиновник пожевал губами. — И всё же занятно. Помост-то нарядный.
Генерал не ответил, ведь был из тех старых вояк, что казни не любят, считают их делом палачей, а не воинским, но являются по долгу службы.
Прибыли двое молодых высших аристократов. Надушенные, в шелках, украшениях.
— Ставлю тысячу серебра, что один из троих — военный.
— Принято, братец. Тогда я тысячу, что все трое статские. — ответил второй и улыбнулся, — и на чтобы потратить выигрыш…
— Пф. Уже думаешь куда пристроить хвост неубитого тигра, брат? — возмутился первый.
— Так тут же всё очевидно, — хмыкнул второй и поднял палец, — в праздник военных не казнят, дурная примета для армии. Так что, считай, я победил.
— Вот же… есть в твоих словах доля правды, — сконфузился первый.
В дальнем краю ложи, отдельно от прочих, без свиты и болтовни, сидели двое мужчин, завидя которых все чиновники мигом притихли. Представители Высшего Совета. Один — пожилой, грузный, сбитый как старый камень, с жестоким старческим лицом как у судьи, привыкшим выносить приговоры. Второй выглядел помоложе, весь из себя поджарый, но с холодными глазами. Они не гадали, кого казнят. Изредка переговаривались о чём-то вполголоса, поглядывая на помост.
— Совет прислал наблюдателей? — шепнул чиновник-толстяк секретарю. — Двоих сразу… В обычную казнь их не присылают. Значит…
— Значит, лучше не гадать вслух, господин, — шёпотом закончил секретарь.
Толстяк согласно умолк и принялся обмахиваться веером с удвоенным усердием.
…
Японки подошли к площади со стороны набережной, влившись в людской поток, и встали, как всегда, чуть на отшибе, но и чтобы было всё видно.
— Не понимаю, — пробормотала Аки, оглядывая радостную гомонящую толпу китайцев, жующих бобы. — Они пришли смотреть, как убивают. С детьми. И едой. Как на праздник.
— Для них это и есть праздник, — отозвалась Норико.
— У нас не так, — хмурилась Аки.
— У каждого свои обычаи, — хмыкнула Каэдэ. — Для Поднебесной казнь выставляют напоказ, как сейчас на площади, как урок и как зрелище, говоря — смотрите, вот что бывает с теми, кто преступил. У нас — напротив.
Аки поддакнула.
И это была правда. В Японии смерть провинившегося была делом тихим, внутренним, даже в некоторой мере интимным — виноватому давали вакидзаси и время, больше ничего. Он уходил сам, без ора толпы и прилюдного помоста, сохранив единственное, что оставалось — лицо. Там стыд смывали кровью наедине. Собственными руками. Было ли это лучше или хуже — неважно. Просто иначе. Иной народ, земля и смерть.
— Зачем мы вообще сюда пришли… — проворчала Шизука, — как-то жутко даже. Одно дело гонки, а это…
— За тем же, за чем и все, — сказала Каэдэ, — посмотреть. Мы в чужой стране последний день. Завтра уедем и, может, никогда сюда не вернёмся. Так запомним её всякой, и весёлой у воды, и вот такой.
Куноити задумались каждая о своём. Наставница всегда знала, чем занять их умы, вот и сейчас подкинула мысль для философии.
Толпа вокруг всё густела и гудела. Туда-сюда сновали торговцы бобами и сладостями. Детвора визжали на отцовских плечах. Споры разгорались с новой силой, ведь оставались считанные минуты.
Ложа заполнялась и заполнялась, при чём такими гостями, что бывалые завсегдатаи казней настороженно переглядывались. Что происходит⁈ Почему столько высокопоставленных чинов здесь⁈ Прибыли старейшины сект, раскланялись друг другу, расселись по старшинству и косились на алый помост с тем же азартом, что и чернь внизу, только не позволяя тому проступить на лицах. Все сектантские склоки, застарелые обиды, неоплаченные счёты — всё это на сегодня пряталось под вежливые поклоны: казнь — дело государево, а пред ним все секты мирились хотя бы на час. Прибыл Лорд Чжан от имперской гвардии, в парадном чёрно-золотом мундире, прямой, как меч, коим и был всю свою жизнь. Чжан окинул суровым взором сокола площадь, отметил расстановку гвардейских цепей, остался ею недоволен, бросил короткое слово адъютанту, тот кивнул и ушёл выполнять указания, и только после этого Чжан сел. За ним в ложу вошли двое, от чего даже старейшины сект подобрались. Первым вошёл Лорд Пэн с горы Тысячи Туманов. Сухой и высокий, как длинный угорь, с белющей бородой, заплетённой в три косицы, и палкой из чёрного бамбука. Лорд Пэн настолько редко спускался с горы, что половина чиновников в ложе знали его лишь по описаниям, так что его появление здесь, среди суетного праздника, произвело фурор.
— Это же великий Пэн…
— Что за ужасающая аура…