Всё зло земное

Глава 13. Тропка в обход колдовства

Сколько ночей после ручья Русалочьего не могла Василиса уснуть: чудились тёмные башни, чёрные терема, тропы, что ведут, минуя Тень, в безвременье. Поднималась, зажигала лучину, садилась за Тенеслов – так только и успокаивалась. Перечитывала старые сказки, сравнивала Солонные да Тенные карты, наговоры глядела, что Солонные люди за век вписали. У кого только не побывал в руках Тенеслов: у толмачей, звездочётов, корабельщиков и зелейников, скоморохов, калик перехожих.. Чего только не появилось на батюшкиных страницах. Жаль было потерянных, жаль залитых воском, квасом, кровью. Те, что Иван принёс, Василиса вложила в книгу, промазала рыбьим клеем, а сверху запечатала колдовством. Читала до самого света, а как задрёмывала, приходили мороки, вставала память.. Однажды приснилось, что снова батюшка оставляет в болоте. Василиса закричала; едва вырвалась из сна, едва Иван её добудился. Стоял встревоженный, склонившись над ней со светцом в руке.

— Позвать кого? Приснилось дурное?

— Да. Дурное.. – Василиса сглотнула, села. – Дай воды. – Жадно выпила, чуть слышно добавила: – Снилось, что батюшка.. что опять лягушкой.. – Выпрямилась, сжала в пальцах канопку. – Ох и сон.. Прости, Ваня..

— Да за что прости? – хмуро спросил Иван. Сел рядом, осторожно разжал Васины пальцы, забрал пустую канопку. – Дрожишь опять..

— Вспомнилось, – сглотнув, шепнула Василиса. Отвела глаза. – Вспомнилось, как кончились тихие дни в Тени. Ни с того ни с сего всё вышло. Вот с матушкой гуляла – а вот пришёл батюшка, и.. Всё, что дальше было, будто мушка на солнце: вспыхнет – погаснет. Камешки помню.. Одолень-траву на болотах.. Журавли кличут. А потом.. батюшка взял за руку, поцеловал.. Говорил что-то, ничего не помню.. Весь мир разросся, холодно стало, холодно-холодно. Ни огня. Ни звёздочки.

Ухнул на суку у дворца филин. Василиса глянула на Ивана. По-прежнему чёрными были её глаза, чёрными до дна. Может, зло земное, шедшее из Солони в Тень, такого бывало цвета. Может, ночь тёмная. А может, глубина болота, видная из-подо льда, оттуда, где только рыбы да корни, где не страшно уже, потому что заканчивается вместе с воздухом у попавших туда и страх. Там только вечный сумрак, судьба дочери смертной да бессмертного. Ни одной буре не дойти на чёрную глубину.

— А потом я уснула, – спокойно молвила Василиса. Устремила взгляд за окно, в шумную ночь, где зима убивала осень. – Проснулась лягушкой на болоте. Утро стояло. Туман. Птицы кричали, а неба видно не было. Еловые лапы, осина, болотные травы. Хрустнула ветка – батюшка уходил. В следующий раз я его только весной увидела. Всю зиму проспала. Страшно засыпать на болоте.. Боязно не проснуться.

Замолчала Василиса. Молчал и Иван. Промчались под гору к Рыбной слободе сани, кто-то засвистел, засмеялся, и снова смолкли человечьи звуки, остался один снег. Будто и царский дворец, и Крапива-Град оказались в само́м безвременье, чрез которое покидает зло земное Солонь, уходит в Тень. Там не страшно, там вечно темно, тишина и сыро, белый ветер шумит над снежным полем. Сеет крупа, режет глаз, и белые великаны поднимаются против любого, кто дерзнёт возвратиться в Солонь, единожды ушедши.

— Так почему Кощей тебя в лягушку превратил всё-таки? – спросил наконец Иван.

Поднялся, взял с лавки тяжёлый платок. Набросил Василисе на плечи. Она будто и не заметила, не услышала; всё смотрела в окно, в метель. Тоскливо вздохнула:

— А какое над Тенью небо! Какие звёзды.. Слаще хлеба, чем у батюшки, не едала. Тише, чем во дворце, никогда не было на душе. – Василиса круто обернулась, платок упал с плеч: – А пока дремала на болоте, пока боялась каждого шороха, пока каждый шаг чужой вымаливала, всё мечтала, как вернусь домой. Поначалу грезилось: пробегусь по тропкам, Веню схвачу, на башню заберусь, дождь встречу.. Потом – как усну на своей постели при белой свечке, под матушкины песни. А потом думала: я ведь знать не знаю, что с матушкой. И батюшки прежнего уже нет. Только тот есть, который меня в лягушку превратил и в болоте запер!

Василиса поднялась, тяжело дыша. Темень в глазах сгустилась, из ночных снегопадов грянули седые грозы. Опустила голову. Глухо договорила, глядя на платок на полу:

— Не тягаться мне с ним. Сильно его колдовство. До сих пор днём человеком быть не могу.

— Так, может, других травников поискать? Ведунов, знахарок? Может, знает кто, как тебе человечий облик навсегда вернуть?

— Я сама знаю. – Криво улыбнулась Василиса, поднялась, принялась ходить по светёлке. – И батюшка знает. И тебе я уж говорила, Иван, да ты не услышал..

Снова села она на лавку. Выпрямилась, взяла свечку, поглядела на Ивана поверх пламени.

— Батюшка, когда меня в лягушку превращал, тропинку в обход колдовства оставил. Крепко меня заколдовал.. Если бы Гнева не сумела стрелу зачаровать, не сумела живую и мёртвую ворожбу огненную-родниковую пустить на то, чтоб чары батюшкины подточить.. Ни за что бы ты со мной не заговорил, не увидел бы меня, даже если б вышел к болоту. Батюшка позаботился, чтобы никто меня не заметил, никто слова не сказал. Чтобы никто, кроме него, даже случайно этой тропинкой пройти не смог.

— Что за тропинка?

Василиса опять улыбнулась – криво, тревожно.

— Батюшка меня своей любовью заколдовал. Любовью и расколдовать можно. Поцелует меня с любовью – и быть мне человеком.

— А если не он поцелует? – спросил Иван, нагибаясь за платком. – Если другой?

— Да хоть кто, – со смешком ответила Василиса. – Лишь бы с любовью.

Иван протянул ей платок. Василиса опустила свечу на пол, поглядела на Ивана сверху вниз. В глазах плясало пламя. Улыбнулась наконец по-человечьи, мягко и горько:

— Ничего не выйдет, Иван.

— А всё-таки..

— Ничего не вышло, когда я отваром Гневиным тебя поила. Русалка, что тебе сердце заморозить хотела, – и та тебе милее меня. – Василиса вскинула руку, приложила палец к губам. – Я тебе надобна была, чтоб никто не трогал, чтоб царь на престол взойти не заставил. А ты мне – чтоб отогреться в тени царицы, в себя прийти, не боясь батюшке попасться или от холода помереть.

Ивану будто осколок зашили в сердце. В тёмной избе, когда под рёбра сапог чужой угодил, и то не так было больно. А Василиса раскинула платок; взмыл он, широкой птицей опустился на плечи. Запахло в светёлке летом: густым, травяным, ясным. Вспыхнули костры на лугах. До неба взвился огонь свечки, разрастаясь жар-птичьим пламенем.

Иван кивнул, поднимаясь. Сказал, сам не узнав голос – сухой, низкий:

— Всё так, Василиса. А всё-таки..