Всё зло земное

Глава 8. Птичий обет

— Опять батюшка пир устраивает, – молвил Иван, проверяя, плотно ли прилегает к резному ларчику крышка.

— Значит, снова плясать пойдём, – ответила Василиса, расплетая косы. – Что за пир-то? В чью честь?

— Птичий праздник. Поутру всех живых птиц на торгу Гнева выкупит да выпустит из клеток в небо – батюшка говорит, обет она такой дала когда-то. А вечером пир для всех, кто пожелает. Там и Ратибора царём будущим объявит..

Не дрогнул голос. Усмехнулся Иван. А крышка сидела крепко, только замок уж больно позвякивал – переделать требовалось; хотелось Ивану, чтоб ларчик для Василисиных перстеньков справным был и ладным.

— Что ж. И мы придём.

Иван отложил дерун, тронул Василису за локоть, облитый шёлковым рукавом.

— Не ходи. Не по сердцу ты Гневе. Замыслила она против тебя что-то.

— За меня не тревожься, Гнева мне дурного не сделает, – качнула головой Василиса. – За себя в оба гляди, Иван. У тебя нынче завистников много..

Убрала в ларчик алую ленту, вынула костяной гребень. Принялась расчёсывать волосы, золотом лёгшие по спине.

— Будто поле пшеничное, – молвил Иван.

— Будто сад солнечный, – улыбнулась Васи ли са. – Матушка моя так говорила.

— А всё-таки замыслила недоброе против тебя Гнева, – повторил Иван. – Конюхи да чернавки только о том и шепчутся. И птиц, сказывают, не просто так она выпустить решила. Может, через тебя до меня добраться хочет. Птицей ли обернуть, со свету ли сжить, в лягушку ли заместо тебя превратить али в пирог запечь – кто его знает. Всё боится поди, кабы батюшка не раздумал Ратибора наследником объявить. Не будет ей покоя, пока я здесь.

— Конечно, не будет, – согласилась Василиса. – Но ты погоди. Поглядим, как нынче всё обернётся. Прежде смерти не помирай, а лучше кафтан мне свой дай.

— На что тебе кафтан мой?

— Метку вышью от дурного глаза. Птаха мелкая, а вдруг и защитит крылом.

* * *

..А там, в прошлом, веком раньше, шла Гнева тихими полями, ничего не видя. До сих пор казалось, будто кругом – сон, проснуться бы только – и окажется в саду у дворца в Темень-Горах. Миг назад сидели с Горей да со Златой, плели птиц из лозы, Василиса маленькая смеялась, – а вот уже чужие поля вокруг, чужие земли, страх, тоска, тоска бесконечная жжёт горло: за что? Почему? Как так сюда угодила?

— Владыка! Владыка, где я?

Блестел месяц, мерцали вдалеке свечки в чужих избах. Гнева дышала неглубоко: чужой воздух колол, жёгся. Миновала рощицу с редкими ольхами и выбралась к деревенской околице. В окнах покачивались язычки огарков. Тянуло овчиной, сыростью, тесно стояли избы. Не было здесь простора Тени, её бескрайних лугов, серебряных небес.

— Владыка! Коли по твоей воле тут очутилась, провинилась чем – прости, помоги вернуться!

Отчаяние поднималось, клокотало в горле. Гнева постучала в первую дверь – внутри зашептались с незнакомым выговором. Слабой рукой постучала ещё раз. Заворчал в конуре пёс, опасливый шепоток стих. Огонёк в окне метнулся и исчез. Гнева стукнула в третий раз. Молчанье. Что ж, может, соседняя изба приветливей будет.. Ей бы только узнать, где она очутилась; только б воды глотнуть.

— Владыка!..

Но и в другой избе огонь в окне погас, стоило подойти к крыльцу. Дом снаружи застыл, будто вымерший, а внутри шуршали да шипела разбуженная кошка. Гнева постучала – дверь отозвалась скрипом и смолкла.

— Батюшка.. – прошептала совсем уж бессильно. Если владыка не слышит, батюшке подавно не услышать..

Добрела́ до третьей избы. Дважды остановилась, прежде чем взошла на резное крыльцо. Стукнула в дверь. Подумала без надежды, почти без страха: «Если не откроют, до другой деревни не доберусь». В горле совсем пересохло, губы потрескались. Выбившиеся из кос пряди лезли в глаза, и никак не получалось вдохнуть всей грудью грубый и пресный горячий воздух. Куда ж её занесло? Не Тень это, совсем не Тень..

В избе застучали по полу босые пятки, всё стихло, а затем крикнули с другого конца деревни:

— Уходи, ведьма!

Губы против воли скривились. Гнева прислушалась к себе: нет, не хватит сил даже на самую малую ворожбу – ту, которой в Чернь-Боре лужицы лесные скликала перед ледоставом.

Закрыла глаза. В который раз позвала, гадая, чует ли Кощей, что Тенное существо в беду угодило. Зов словно в пучину канул, не откликнулся эхом, не зазвенел бубенцами над полями Тени. Гнева прислонилась к брёвнам у крыльца, сползла по ним спиной. Обняла колени. Забылась в дремоте.

Сонно брехала собака, шумели листья. Всё было чужое. Только месяц, совсем как в Тени, вёл колыбельную:

— Эй! Проснись! Кто ж на крыльце почивает? Замёрзнешь!

Быстрый шёпот ложился на колыбельную, разбивал лунное колдовство.

— Вставай, девка!

Гнева с тоской выбралась из дрёмы, открыла глаза. Занимался рассвет. Брусничная полоса лежала по окоё му, заливались птахи.

— Вставай, вставай! Пойдём, пока никто не увидел.

Кроткое лицо склонилось над ней, всё в саже. Крепкие руки тянули, поднимали с сырых брёвен. Гнева ухватилась за худое плечо. Кое-как встала.

— Пошли скорей.

В груди сдавило. Как же надеялась, что колыбельная месяца домой выведет, что проснётся она в Тени, под знакомыми звёздами, в батюшкиной избе..

— Доберёмся до избы, дам тебе молока, хлеба, тотчас вернёшься в ум.

Гнева не видела даже, где они идут, куда, только жёг глаза крепкий рассвет, и птицы кричали так, как никогда не кричали в Тени. Запомнилась пыльная тропа, росистая, по колено трава, льнувшая к коже. Тёмная изба на отшибе, скоблёный стол, пёстрый налавочник. Чьи-то руки усадили Гневу, сунули чашку.

— Пей на здоровье.

Гнева глотнула да поперхнулась: белое, сладкое, густое. Чашка выскочила из рук, Гнева задышала тяжело, обожгло горло.

— Воды.. Воды дай!

Ни талого привкуса не было у воды, как по весне, ни лесного духа, как из осенних ягодников. И всё-таки первый глоток помог вдохнуть заново, от второго прояснилось перед глазами. Гнева подняла голову. С тревогой глядела на неё статная женщина в светлом платке, в грубом сарафане.

— Мы где? – сипло спросила Гнева.

— Оковина, что у Лесной страны, – ответила женщина. Забрала у Гневы пустую чашку, налила из кувшина, снова подала. Гнева жадно выпила. – А ты откуда пришла?

— Из Реговья, – ответила Гнева, утирая губы. – Спасибо тебе..

— Меня в доме у батюшки Акси́ньей величали. А тебя как?

— Гневой, – растерянно ответила облачная-озёрная ведунья, которую чуть не каждый в Тени знал.

— Имя-то какое. Нездешнее, – вздохнула Аксинья. – Что тебе у нас-то понадобилось?