Страница 39 из 106
Былое. Скоморохи
Там, где тихая Камышовка сливалась с шумной Лозой, где кончалась Сахарная слободка и начиналась Рыбная, плясали на пыльной площади скоморохи.
Подбегали мальчишки, кривлялись со скоморохами, хихикая, убегали. В тени дуба поблёскивали секиры стражи.
Честной люд останавливался, глазел. Вздыхали бабы, ребятня заливались. Пыль стояла столбом вперемешку с куриным пухом, солнце палило. А скоморохи свистели в дудки:
Ходил на цепи медведь, рычал потешно: ему совали баранки на длинных палках, а на голове медведь носил цветной колпак с бубенцами. Старый скоморох с нарумяненными щеками бил в бубен. Седые пряди выбились из-под шапки, прилипли ко лбу.
Народ зубоскалил, хохот стоял такой, что земля дрожала. А пуще всех плясал молоденький скоморох в широких портах и рубахе, сшитой вкривь и вкось. Прыгал он на потеху в козлиной маске, и рога из шапки торчали под стать:
Зарычал медведь: шустрый малец со всей силы швырнул в него грушу. Медведь махнул лапой; скоморох, что водил его на цепи, отпрыгнул, налетел на молоденького, с козлиными рогами. Тот дёрнул головой, отпрыгнул назад, маска упала, и толпа ахнула: Иван, старший царевич! А он знай себе поёт:
Закончив, Иван поклонился, подхватил с земли маску да шапку с яблоками и векшами и отправился восвояси, пока стража не опомнилась. Нырнул в проулок меж кривыми избушками Сахарной слободы, а там, хитрой тропкой миновав дворы, ворота и тёмный торжок, выбрался к дому старой наузницы. Слепая старуха пользовала хворых: когда за гнутый резан, когда за калач, а когда и просто за яичко варёное. Пока таяла матушка, как свечка, батюшка каких только знахарей не скликал, даже бабку эту. На руках у неё умерла матушка. Царь старуху выгнал с проклятьями, и с тех пор никто из Крапивы-Града, кроме отчаянной Сахарной слободки, к ней ходить не решался: дурная слава шла за наузницей, вот и жила она в сырой избе под кривой крышей едва не впроголодь. Иван, бывало, заносил пирожков с поварни, резанов али тетеревов, которых Алёшка с дружками стрелял; вот и в этот раз постучал в дверь, послушал, как замяукала внутри кошка, вошёл и первым делом вытряс в плошку у порога монеты.
— Здравствуй, бабушка.
— А-а, Ванюша, – усмехнулась из угла бабка. Слезла с лавки, подошла – кошка порскнула из-под ног, – ощупала его лицо, плечи. – Снова скоморохом рядился?
Несмотря на слепоту, была она приметливей зрячих. Иван скинул скомороший кафтан, опустился на поленья у печки. Наузница поднесла в плошке воды. Во всей избе её пахло яблочно, нежно, словно не слепая старуха да дряхлая кошка жили, а тихий сад стоял за окном, вечно зелёный, вечно солнечный, и цвели в нём золотые яблони. И ходила среди них по шёлковым травам матушка, смеялась, и пели вместе с ней царские соловьи..
Иногда казалось Ивану: если метнуться к окну, толкнуть со всей силы, так, чтоб прорвали ставни вёрсты и годы, – можно будет увидеть тот сад. Но вновь и вновь раскрывались ставни, а снаружи ширилась только Сахарная слободка, стояла гнутая жаровня средь улицы, да тянули калики перехожие тоскливую песню:
Присела бабка рядом с Иваном, взяла усталые руки в тёплые ладони. С поставца глядели суровые лики в тяжёлых окладах.
Корзилось Ивану, матушка его за руки держит.
Наколол дров, наносил воды, избу вымел, починил короб, в котором хранила старуха травы. Умылся, надел золотом шитый кафтан, сафьяновые сапоги. Поклонился наузнице, обнял, пошёл во дворец. Словно рассеялись над душой тучи, и вновь стало можно жить.