Всё зло земное

— Так думать надо было, девоньки! Раньше думать! Прочь! Прочь отсюда! Не дети малые, скумекаете, как быть!

— Так смута в столице, батюшка.. Ищут тебя.. Казна пуста почти, некому за полюдьем ехать: пали в Половечье ратники, что раньше ездили, да и про тебя слухи уж идут: мол, не выходишь ты из дворца, так поди и тебя убили, как Яромилу-царицу, голубицу на..

— Во-он!

Метнул батюшка посох в бояр. Те, толкаясь, рванули к дверям, а того, которого зашибло посохом, под руки вытащили.

Затворилась дверь. Сразу так тихо стало в горнице, что в ушах зазвенело. Иван поглядел на батюшку: горели его глаза на белом лице, и походило оно на череп, какой рисовали Кощею в страшных сказках. Иван те сказки в книгах вычитывал, что в царской книжнице доставал. Просился с няньками в лес, на лужок у дворца просился хотя б выйти, но и туда батюшка запрещал. Вот и оставалось только в книжнице дни коротать.

— И тебя змея ужалит, Ванюша, и тебя утащит в логово своё, умертвит, погубит.. Нет, не пущу! Никуда не отпущу от себя! Ты надежда моя, будущий государь!

..Мелькали осколочки, текла кровь из порезанных пальцев: силился Иван их собрать, но только пуще ранился. Мысли о матушке, как ни отгонял, лезли; грызли крепче мышей, донимали хуже комарья, спать не давали, дышать мешали. Больно было, холодно, смутно, словно у самого в сердце застрял осколок..

— Нашёл! Нашёл чёрта! – закричал батюшка, вбежав в горницу. Иван забился в угол, с ужасом глядя, как у батюшки руки трясутся. Уронил он посох, расплескал всё питьё из кубка, зато надел набекрень царский венец. Зашумели шаги, засновали по горнице бояре; у Ивана голова закружилась от многолюдья.

Сел он с краешку лавки у окна. А батюшка глянул вдруг остро, чужими глазами, страшными: – Ну-ка, иди сюда!

Схватил его за плечи, поволок к самому окну. Швырнул кубок в стекло, со звоном посыпались в бесконечную глубину осколки. Дунул с улицы холодный и горький ветер. Окна выходили на Стальное крыльцо, а там уж пылал костёр – такой большой, какого Иван никогда не видывал.

— Вот он, – зловеще шепнул батюшка. Указал на фигурку, что скрючилась, словно медведь, в клетке возле костра. – Во-от он! Хан болгорский! Ханство своё на Озёра-Чащобы поднял.. С рахазцами сговаривался.. Скот наш крал, звёзды наши воровал с неба! Но это я бы простил, простил бы, коли б он покаялся.. Но он.. он.. – Задыхался царь. Клокотали слова, брызгала на Ивана слюна. – Яромилу погубил! Порчу навёл! Колдун, дуботолк, вымесок бесчестный!

Говорил батюшка, словно огня подбавлял в костёр. Иван сжался, хотел зажмуриться, да глаз отвести не мог: там, на площади, открыли клетку. Схватили болгорского хана и потащили к костру. С высоты он не больше щепки казался, но закричал так, что дрогнул Иван, что подумалось, будто рядом он, вот, близко стоит, и порты его облизывает огонь, подбирается к волосам, к коже.. Иван отшатнулся от окна: ветер донёс запах. Задохнулся, захлебнулся, совсем как во сне бывало, только там – от воды, тут – от гари. Задышал часто. Отвернулся. Больше всего боялся, что батюшка заставит снова в окно глядеть. Но батюшка забыл о нём, подался вперёд, высунулся по пояс, рычал по-звериному..

Дрожь била. Ни крик из толпы, ни рык батюшкин, ни бубны не заглушали воплей хана. За что? За что?! За то, что скот воровал, деревни жёг? Так не жёг бы, если б батюшка на него дружину не натравил! А батюшка отчего дружину к хану отправил? Оттого, что землю не поделили? Или звёзды на небе? Зачем? Зачем?!

Вспомнились могилы у часовенки на реке, вспомнилось, как бояре про полюдье, про ратников говорили. Вспомнилось поле, от края до края полное царским вой ском. Сколько из них в чужой земле полегло? А сколько вот так, на кострах, на чужих царских дворах сгорело?!

..Наконец стихли крики. Затрещал огонь пуще, засвистел, захохотал внизу люд. Батюшка отошёл от окна, увидал Ивана. Прищурился. Спросил едко, совсем как прежде, до того, как матушка померла:

— Что это ты, девонька, прячешься? Сколько раз говорено: не пристало будущему царю неженкой слыть!

— Не буду я царём. – Крикнуть хотел, но жгло горло, и скрипел голос. Уставился Иван на батюшку исподлобья, тошнило от гари, едва-едва он держался, но не было слёз. – Если царь вот так должен..

— Гузыня! – бросил батюшка. Тряхнул Ивана за плечи так, что искры из глаз полетели. – У-у, рюма! – Отступил. Сжал кулаки, завыл в голос. И сказал тихо-тихо: – Матушку он твою убил. Понимаешь? Если за пожоги, за грабежи, за то, что людей наших неволил, с врагами сговаривался – как хочешь, так и суди, – то вот за это, за то, что матушку погубил.. Неужто не заслужил? Неужто не заслужил, думаешь?!

— А откуда тебе знать, что он? А вдруг невинного сжёг? – скрипуче спросил Иван. Прорывались слёзы.

— Невинного?! Я царь! Я закон! За мной слово, кто виновен, кто неповинен!

— Всё неправда! – Прорезались наконец слёзы, звонко закричал Иван, гневно: – Царь-то ты царь, но разве можно.. за что? Зачем? Не буду я царём, если вот таким царём быть надо!

— Будешь! – рявкнул батюшка. Слетел с головы венец.

— Не буду! – крикнул Иван.

— Будешь! Должен! Сам поймёшь, коли не дурак!

— Уж лучше дураком быть, чем так!

Сплюнул батюшка. Выбрался из горницы, грохнула дубовая дверь. Остался Иван в пустоте, полной крика и гари.