Всё зло земное

Былое. Костёр

Хранилась у матушки зрительная труба: видать в неё было далеко-далеко из окон: и как кораблики по Лозе плыли, и как русалки в ручье плескались. Даже как мальчишки в Сахарной слободе в горелки играли, видать было. Но пришёл день, когда взяла тёмная рука трубу, швырнула на пол да разбила о печку. Полетели стёклышки в сажу, потрескались, потемнели. И не сложить было уже трубу из осколков, а только перебирать, ранясь, выискивать дорогие. Дивиться тому, как в один миг весь свет перевернулся.

..Вот в осколочке отражалось, как гулял по горнице ветер. Задувал свечи, гасил лучины. Густели сумерки, жались к стенам, подымались от земли и облизывали каменные хоромы.

Батюшка сидел на лавке и смотрел куда-то: мимо полотен с вышивкой, мимо стола с плошкой, мимо поставца, с которого глядели чужие лики. Матушка говорила, защитники это, строгие помощники. Но батюшка, как взглядывал на них, недоброе бормотал, словно не защитники, а страшные враги это были.

Иван сидел на полу возле лавки, возился с дергунчиком, ещё матушкой сшитым. Чудно́ было думать, что нет больше матушки; страшно и холодно. Иван и не думал о том, сколько мог. О батюшке думал; о синице, что по утрам к окну прилетала; о забавах своих. Послы траворецкие привезли к именинам потешного коня: расписного, с атласной гривой. Но Ивану милей был деревянный конёк, которого он Сметком прозвал с того дня, как побывал в поле. Правда, и от тех мыслей – о поле, о ратниках – страшно становилось и холодно. И о них Иван старался не думать, а только сажал дергунчика на Сметка да поглядывал искоса на батюшку: позднее было время, слипались глаза. Неужто отужинать забудет? Неужто его, Ивана, забудет в опочивальню погнать?

Вот бы и забыл. Дурно, боязно одному засыпалось в натопленной горнице. Нянькам батюшка запретил с Иваном оставаться: большой уж! Обнимал ночами Иван Сметка, дрожал, глядя, как плывёт по небу месяц. Шептались по углам тени, кто-то словно в окно стучал не то по крыше шлёпал. Матушка говорила, домовые это: молочка им налей, маслица дай, они и не тронут. Раньше и вправду не трогали, но теперь, хоть и украл Иван с поварни густых сливок, оставил домовым в ставце, – всё равно стучали, ухали, хохотали ночами. Только к рассвету засыпал Иван, и всякую ночь снилось, что падает в глубину: то ли с неба на землю летит, то ли в пучину водную опускается, и кружит, кружит его донными травами.. Просыпался, задыхаясь от страха, утыкался лицом в деревянную гриву.

Стукнули в двери. Батюшка поднял голову, тяжёлым взором обвёл горницу.

— Кого леший принёс?

Отворилась дверь, вошёл с поклоном слуга.

— Гонцы завтра явятся из Рахазья, приветить надобно..

— Колоброды да буни, – грубо оборвал батюшка. – Чего привечать, ежели никакого толку с Рахазья! Не приветить, а приструнить надобно!

— Милонег Всегра́дыч..

— Цыц! – крикнул батюшка; вздрогнул Иван. Батюшка схватил посох, ударил по полу. Скользнул посох, и батюшка следом за ним чуть с лавки не полетел. Опёрся о брёвна, выпрямился с трудом. – Я тут царь, мне тут решать, кого привечать, на кого с войском идти!

..Вот в другом осколочке – долго ли, коротко ли – дремал Иван подле батюшки на той же лавке; когда дремал, а когда поглядывал кругом сквозь ресницы. Теплились свечи, душно было, толпился народ в горнице. Шептались, шушукались, но никто, кроме батюшки, голос поднять не смел. А батюшка гремел, и казалось Ивану, что грохочет гром, сотрясая Крапиву-Град.

Про гонцов говорил батюшка и про послов, про чертей каких-то болго́рских. А бояре, держа в руках горлатные шапки, кланялись, пугались, робкими голосами молвили, что на дозоры то и дело нападают, что жгут болгоры деревни к востоку от Клевер-Града, что войско слабо да напугано после рахазской брани, много полегло ратников; что повременить надо с новой войной, посольство к хану отправить с богатыми дарами.. Серчал батюшка, стучал посохом по плитам.

— Оставим в Болгоре заразу, задобрим шелками да куницами, а она корни пустит, окрепнет, выжжет потом и деревни клеверградские, и до Крапивы-Града дойдёт! Не бывать тому! – Гремел батюшкин голос, бояре никли под жгучим взглядом. – Пригрел уж раз змею, ужалила голубицу мою, царевича сиротой оставила! Чтоб я теперь чужих пощадил, тех, кто деревни наши разоряет? Не бывать тому! Собрать дружину! Корабли снарядить! Вот моё слово царское!

Дрожала у батюшки борода, тряслись руки. В глазах плескалась тьма, и спрятаться хотелось Ивану, но некуда – разве только в сон, но и сны страшней яви снились.. Глубже, глубже падал он в тёмные воды, смыкались они над головой, глотали свет. Просыпался, захлёбываясь, во мгле, и думалось: а ну как правда я в водяном царстве?

..В другом осколочке – долго ли, коротко ли – сидел Иван за столом, уставленным ставцами да кувшинами. Одну за другой осушал батюшка чаши. Иван мусолил в пальцах смородину, кормил напуганного Сметка.

— Ужалила голубицу мою.. Отняли, погубили!

Боялся Иван, что опять осерчает батюшка, но тот только вздыхал, шептал, склонялся над чашей.

— Где змея гнездо свила? Где яйца поганые отложила? Раздавлю, огнём выжгу!

Всё мутней становился взор, всё ласковей речи:

— А тебя, махоньку, сироткой оставила змея поганая..

Прослезился батюшка. Притянул к себе Ивана. Тревожно от него пахло: горько и будто скисшим чем. Иван уткнулся носом в деревянный бок Сметка, чтоб не нюхать; пробормотал оттуда:

— Что за змея, батюшка?

— Матушка твоя, Яромила, свет мой, сама, думаешь, померла? Извели! Завистники извели чужеземные!

Ещё одна чаша опустела. Отшвырнул её батюшка. Та ударилась о стену, покатилась по полу.

— А может, не чужеземные! Может, на груди чёрта пригрел! Из челяди кто! Чернавка какая обзавидовалась! Найду – не пощажу!

Иван отполз от батюшки, слез с лавки. Вжался в стену, глядел, как пляшет страшная батюшкина тень по брёвнам.

— Иди ко мне, Ванюша, не бойся, – всхлипнул батюшка. Плеснул из кувшина в кубок. – Не трону тебя. Надежда моя.. Ну, подойди.. Посмотри на меня.. Яромила на меня твоими глазами глядит..

..В другом осколочке батюшка по горнице расхаживал, стучал посохом по плитам. Кричал столпившимся у двери боярам:

— На что совет собирал? На что дружину пестовал? Чтоб всякий день ко мне являлись, челом били, помоги, мол, батюшка? А головы вам на что? Шапки горлатные носить, венцы царские примерять? Что, думали, не знаю? Ах вы, валандаи!.. Сами решайте, что в дар хану везти! А что голод – так больше зерна надо заготавливать!

— Так засуха была, батюшка..