Страница 77 из 84
окна, и его жёсткий голос, который чеканил: «Я покупаю твое время и эмпатию. Я покупаю щит
для своей дочери и плачу за это более чем щедро. Подписывайте, Анна».
Чистый бизнес. Ничего личного.
И пускай Ольга манипулирует из личной мести, но она лишь озвучила то, что изначально было
заложено в наших с Зарубиным отношениях. Как я, обычная серая мышка, чья стихия – скрепки и
туалетная бумага, могла вообще вообразить, что такой мужчина действительно разглядел во мне
женщину, а не просто полезную функцию?
Настроение стремительно проваливается в какую-то чёрную дыру.
Заметив, как я опускаю голову, не желая смотреть в её торжествующее лицо, Ольга
удовлетворенно кивает.
– Ну вот, вижу, мозг у тебя всё-таки есть. Мне так тебя жаль, ты не представляешь! – она
бросает быстрый взгляд на часы и спохватывается: – Ой, мне уже пора бежать, опаздываю! Пока,
Анечка. Подумай над моими словами и не трать время на этого ужасного человека!
Я даже не осознаю её ухода, стоя посреди улицы с ощущением какой-то пустоты внутри.
Солнце по-прежнему светит, люди и машины шумят, но я ничего этого не слышу. Смотрю на
бумажный пакет с ватрушками и равнодушно думаю, что они уже остыли. Творог, наверное, стал
жёстким, а корочка превратилась в резину. Ну и ладно.
Разворачиваюсь медленно, словно во сне, и бреду обратно к стеклянным дверям бизнес-центра.
Каждый шаг дается с трудом. Поднимаюсь на сороковой этаж, чувствуя себя так, словно
возвращаюсь на плаху, и захожу в свой светлый кабинет-детскую. Игрушки аккуратно разложены
по корзинам, пластилин закрыт крышками. На моём столе сиротливо стоит кружка с надписью
«Лучший день – это сегодня». Смотрю на неё и мне хочется расплакаться.
Какой, к чёрту, лучший день?
Механически достаю из сумки пакет с остывшими ватрушками и кладу его на край стола. Есть не
хочется. Вообще ничего не хочется. Внутри разрастается пустыня, где хозяйничает лишь
тоскливый ветер сомнений.
Дверь в смежный кабинет приоткрыта, и оттуда слышны неспешные шаги Зарубина, гулко
отдающиеся на паркете. Вот он прекращает ходить, слышен шорох отодвигаемого кресла. Видимо,
вернулся с совещания.
Через минуту дверь распахивается шире, и Максим появляется на пороге.
Он уже без пиджака и галстука, а рукава белоснежной рубашки небрежно закатаны до локтей,
открывая сильные руки, покрытые тёмными волосками. На лице светится лёгкая довольная
усмешка, а в серых глазах горит знакомый жаркий огонёк.
– Ну наконец-то, Аня, – мурлычет он бархатным голосом, заставив меня внутренне сжаться. –
Рита сказала, что ты выходила на улицу. Юля ещё гуляет?
– Да, – я стараюсь говорить обычным тоном, уткнувшись взглядом в какую-то накладную на
столе. – Мама сказала, что они побудут на воздухе подольше.
– Отлично, – Максим делает два широких шага, сокращая дистанцию, и наклоняется к моим
губам, явно намереваясь вовлечь меня в глубокий хозяйский поцелуй. – Значит, у нас есть как
минимум час. Помнишь, на чем мы остановились перед моим уходом?
Ещё утром я бы сама рванулась ему навстречу, зарываясь пальцами в его волосы и напрочь
забыв о приличиях... но сейчас в моей голове до сих пор звучат слова Ольги про удобную
прислугу с функциями жены, и я инстинктивно дёргаю головой в сторону, вжимаясь спиной в
спинку кресла.
Его поцелуй приходится мне куда-то в район уха.
Чувствую, как тело Зарубина мгновенно напрягается в повисшей между нами тишине. Проходит
секунда, другая... Он медленно отстраняется и смотрит на меня сверху вниз сузившимися серыми
глазами.
– Что это значит, Аня? – спрашивает он опасно похолодевшим голосом, от которого по моей
спине разбегается колючий град мурашек.
Я судорожно сглатываю и пытаюсь отодвинуть своё кресло назад, но его руки на подлокотниках
не дают мне сдвинуться ни на миллиметр.
– Ничего, Максим Эдуардович. Просто… у меня разболелась голова. Очень сильно. Наверное,
давление на улице скачет.
– Максим Эдуардович? – переспрашивает он, шевельнув окаменевшими желваками. – Ещё утром в
постели я был Максимом, а сейчас вдруг снова вернулся статус генерального? Ты врёшь мне,
Аня.
– У меня правда голова раскалывается, – уклончиво отвечаю я, найдя в себе силы поднять на
него глаза. – Мне нужно прилечь в детской, пока Юля не вернулась. Извините.
Я аккуратно выскальзываю из-под его рук, стараясь даже случайно не коснуться его кожи.
Подхватываю со стола остывшие ватрушки и торопливо несу их к маленькому холодильнику в углу,
просто чтобы занять руки и не смотреть на него. Холодильник тихонько гудит, когда я закрываю
дверцу.
Максим стоит посреди комнаты, скрестив руки на груди и неотрывно наблюдая за мной.
– Ладно, – роняет он сухо без единой тёплой ноты. – Иди отдыхай. Голова – это серьезно.