Страница 22 из 84
Глава 11. Золотая клетка
Аня
Электронные цифры в правом нижнем углу монитора бесстрастно перескакивают на 19:00.
Мой первый, совершенно безумный и сюрреалистичный рабочий день в роли «администратора
приемной» подошел к концу. Я вымотана так, будто вручную разгрузила вагон с углем, а потом
этот же вагон меня переехал. Гудит спина, ноют ноги, а в голове – сплошная вязкая каша из
потрясений.
Я откидываюсь на спинку удобного офисного кресла и тихонько выдыхаю.
Юля сидит прямо на пушистом ковре в двух шагах от моего стола. Она обложилась новыми
фломастерами, которые курьер притащил пару часов назад, и увлеченно раскрашивает какого-то
мультяшного кота. За последние несколько часов девочка немного оттаяла. Она больше не
вздрагивает от каждого шороха, хотя по-прежнему не отходит от меня дальше, чем на пару
метров, и постоянно проверяет взглядом, на месте ли я.
Дверь в смежный кабинет генерального прикрыта, но не до конца. Оттуда доносится
приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском.
Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут
мурашки.
Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в
сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с
космической суммой оклада говорит об обратном.
Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое
пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки
рядом с девочкой.
– Юленька, – зову я максимально мягко и ласково.
Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на
меня с легким вопросом.
– Солнышко, послушай меня внимательно, – я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно.
– Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару
часиков. Я только соберу чемодан – возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы
переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь,
другая там. А ты пока побудь с... э-э.. с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.
Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую
фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» – это обычный бытовой рефлекс. А
для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».
Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе
несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той
женщины были причины для всего этого безумия.
А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное.
Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится
по ковру.
Юля замирает вся целиком. Даже грудная клетка перестает вздыматься. А потом в ее огромных
глазах начинает стремительно, как цунами, подниматься непроглядно черный ужас. Наверное, та
женщина на вокзале, ее мать-кукушка, сказала ей перед уходом точно такие же слова. «Я скоро
вернусь, посиди здесь».
– Нет... – выдыхает Юля. Губы девочки начинают мелко трястись. – Н-нет!
Она бросается ко мне с такой силой, что я едва не падаю на спину. Девочка мертвой хваткой
вцепляется в полы моего дешевого пальто, путаясь в них, судорожно карабкается по моим
коленям, пытаясь обхватить меня за шею.
– Не уходи! Не бросай! – ее голос срывается на истошный, пронзительный визг, от которого
закладывает уши. – Моя! Аня, моя! Нельзя уйти!
У нее начинается жесточайшая паническая атака. Девочка задыхается, захлебываясь слезами и
воздухом, и ее крошечное тело бьет пугающе крупная дрожь. Она кричит так, словно с нее
живьем сдирают кожу.
– Юля! Юленька, тише, господи!
Я в панике падаю на колени прямо на ковер, судорожно обхватывая ее бьющееся тельце. Я
пытаюсь прижать ее к себе и укачать, но она вырывается, колотит меня кулачками и продолжает
истошно кричать.
Мое сердце падает куда-то в желудок, когда я в ужасе понимаю, что своими глупыми
неосторожными словами только что вдребезги разбила хрупкую иллюзию безопасности, которую мы
по крупицам выстраивали весь этот бесконечный день.
В ту же секунду тяжелая дверь смежного кабинета распахивается с такой силой, что ударяется
об ограничитель.
На пороге возникает генеральный.
Он видит всё: бьющуюся в истерике, задыхающуюся дочь и меня, замершую на коленях в
застегнутом пальто с сумкой через плечо. В его серых глазах вспыхивает холодная уничтожающая
ярость, смешанная с мгновенным пониманием ситуации.
Зарубин делает два широких шага и бесшумно, но непреклонно отрезает мне путь к
единственному выходу из комнаты. Он становится между мной и дверями в приемную, возвышаясь
надо мной, как монолитная гранитная скала.
– Куда вы собрались, Анна Николаевна? – его голос звучит неестественно тихо, но в этой
тишине столько угрозы, что у меня перехватывает дыхание.
– Я... мне просто нужно за вещами! – кричу я сквозь Юлины рыдания, чувствуя, как по щекам
катятся непрошеные слезы отчаяния и вины. – Пижама, зубная щетка... Я же не могу остаться в
том, в чем пришла! Я сказала ей, что вернусь через два часа! Я не хотела ее пугать!
Зарубин не двигается с места. Он даже не меняется в лице.
– Вы никуда не едете, Анна, – чеканит он так, что каждое слово впечатывается в подкорку. –
Вы вообще не покидаете мою дочь. Никогда.
– Но мои вещи...
– Рита купит вам всё необходимое, – обрывает он меня ледяным тоном. – От зубной щетки и
пижамы до базового гардероба на ближайший месяц. Косметика, белье, обувь... мне плевать, что
вам нужно. Сбросьте ей свои размеры. Сюда всё доставят через час.
Я смотрю на него снизу вверх, прижимая к себе всхлипывающего, дрожащего ребенка. Смотрю в
эти безжалостные серые глаза хищника, который не знает слова «нет», и только в этот самый
момент я по-настоящему, каждой клеточкой своего тела осознаю, на что именно подписалась,
когда поставила свои корявые закорючки в контракте.