Дом на краю зимы

И тогда Егор заорал. Матом. Он кричал всё, что знал, — грязное, страшное, дикое. Он кричал так, как кричал дед, — грудью, всем нутром, всей своей маленькой, испуганной душой.

Оно дрогнуло. Отшатнулось. Завыло, тонко, пронзительно, как воет собака на луну. И потом — растаяло. Будто его сдуло ветром. Будто его и не было. Будто это был сон, страшный сон, кошмар, который кончился, который прошёл, который забылся.

Егор замолчал. Горло саднило. Руки тряслись. Он посмотрел на Ваню. Ваня смотрел на него — широко раскрытыми глазами, в которых был не только страх, но и, возможно, надежда. Но это была не победа. Егор понял это, когда утром увидел на снегу, у порога, новый след — больше, глубже, страшнее. Оно не одно.

Часть пятая.

И снова ночь. Они пришли уверенно, как хозяева. Одно — то самое, маленькое, с головой-напёрстком. Другое — высокое, с руками до пола и головой, покрытой шерстью. Оно пахло баней. Пахло сыростью. Пахло чем-то древним, что живёт в тёмных углах, в щелях, чем-то, что было здесь до людей, до домов, до деревни, до всего.

Егор схватил Ваню, потащил в подпол — вниз, в темноту, где пахло землёй и картошкой, где было холодно, сыро, страшно, но всё-таки не так страшно, как наверху, где рыскали они. Он задвинул крышку, прижался к ней спиной, и почувствовал вибрацию их шагов. Медленно, не торопясь. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Было понятно: они пришли стать хозяевами.

В этот момент Егор осознал, что он единственный, кто может защитить дом, что он взрослый, что он хозяин. В темноте подпола он встал в полный рост, широко расставил ноги, взял Ваню за руку. И уже не со страху, а как вызов на бой, заорал. Матом. Вверх. В половицы. В тех, кто ходил над ними. Он кричал так, что голос срывался, что дом дрожал.

Он кричал и кричал. Егор, не зная, сколько прошло времени, обессилив, он сел на пол. Наверху стояла тишина.

Когда он вылез — в горнице было пусто. Внизу на полу подпола лежал Ваня, свернувшись калачиком, и его бил озноб. Егор потрогал его лоб. Лоб был горячий и сухой, как печная заслонка. Ваня смотрел в потолок и не узнавал брата. Он что-то беззвучно шептал, и в этом шёпоте Егор разобрал только одно слово: «баня». Егор вытащил Ваню наверх, уложил на лавку, укрыл всем, что было. Разжёг печь, дрова были сырые, дым шёл в горницу. Егор кашлял, глаза слезились. К утру Ваня стал бредить, звать мать, отца. Егор понял: если он не выгонит то, что пришло из бани, — Ваня не выживет. Он решился.

Часть шестая.

Егор знал, что делать. Дед рассказывал, что банника можно выгнать, но для этого нужно войти в баню. Он взял кочергу, полынь — сухую, горькую, которую бабушка держала за иконой, в красном углу. Вышел во двор, мороз ударил в лицо — злой и колючий, как будто кто-то тыкал иголками. Снег скрипел под ногами. Дверь бани была приоткрыта. Из двери шёл пар — сизый, густой и тёплый. Пар поднимался к небу и растворялся в темноте. Егор замер. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Егор на секунду замер — идти или нет. Дверь была перед ним. Чёрная дыра. Пасть.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Внутри было темно, абсолютно, беспросветно темно. Темнота была плотная, как вата, как войлок, как что-то, что можно потрогать. Егор вытянул руку — и не увидел пальцев. Он не видел ничего, только чувствовал где-то там, в глубине, дыхание. Тяжёлое и хриплое.

— Егорка... Сынок... зачем ты пришёл?

Голос был отцовский. Егор замер, кочерга опустилась.

— Я же здесь, — продолжал голос. — Я никуда не уехал. Я в бане. Меня здесь оставили. Иди сюда. Я тебя обниму.

Ноги пошли сами, как будто голос отца был верёвкой, которая тянула его в темноту.

— Иди сюда. Быстрее. Я замерзаю. Мне холодно.

Егор остановился. Отец никогда не жаловался, никогда не просил. Егор выпрямился, поднял кочергу и уверенно сказал:

— Ты не отец.

Голос замолчал. А потом — засмеялся скрипуче, как несмазанная дверь. Смех шёл отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Смех был везде. У Егора волосы на затылке встали дыбом.

— Умный мальчик, — сказал голос, уже не по-отцовски. — Зачем пришёл? Зачем?

Егор не ответил — он просто закричал.

— Уйди! — орал Егор. — Уйди отсюда! Это наш дом! Наш! Уйди!

Кочерга рассекла темноту, полынь взметнулась. И что-то в темноте — дрогнуло. Отшатнулось. Зашипело.

Егор шагнул вперёд, махая кочергой, как косой. Банник отступал. Он пригибался, шипел, вжимался в углы. И вдруг банник бросился на Егора. Кочерга вылетела из рук, упала в темноту, звякнула и затихла. Банник схватил его за плечо. Пальцы были длинные, как корни, и ледяные. Они впились в тело, и Егор ощутил, как холод идёт внутрь, в кости, в кровь, в самое сердце. Егор бросил полынь в лицо баннику. Полынь вспыхнула — ярко, словно в темноте загорелась маленькая звезда. Банник завыл и отшатнулся, но не отпустил. Егор кричал, уже не словами, а одним сплошным потоком. Изо рта вырывалась не речь, а боль. Банник улыбался, зная, что мальчик долго не протянет.

Егор сделал единственное, что оставалось. Он укусил. Вцепился зубами в руку банника. Укусил изо всех сил, до хруста, до боли в собственных челюстях. Банник завизжал пронзительно, как поросёнок под ножом. Егор отскочил. Выплюнул что-то чёрное, горькое, похожее на дёготь. Губы были в чём-то липком.

Банник опять заговорил.

— Мальчик... Я — хозяин. Это мой дом. Я оставлю тебе брата.

Егор молчал. На полу нащупал кочергу.

— Я не трону его, — продолжал банник.

Егор отрицательно мотнул головой. И пошёл на банника, от долгого противостояния голос Егора хрипел, потом совсем перешёл на шёпот, потом на одно только сипение. Он хотел кричать, но из горла выходил только свист, только воздух, только боль. Он продолжал махать кочергой и крестить тьму, и хрипел, хрипел, хрипел — уже без слов, уже без мата, одним только желанием: уйди. Уйди. Уйди от нас. В этом хрипе было отчаяние, решимость, сила. И банник дрогнул. Побежал. Егор гнал его через огород, через плетень, через снег. Но перед тем, как исчезнуть, банник обернулся, посмотрел на Егора. Долго. Внимательно. Будто запоминал. Будто обещал. Будто говорил: «Я вернусь. Когда ты уйдёшь».

Часть седьмая.

Егор вернулся в дом. Горло было как обожжённое. Войдя, он посмотрел на Ваню — и заплакал. Ваня лежал на лавке, всё такой же горячий, но дышал ровнее. Егор дал ему воды, Ваня выпил — не открывая глаз. Егор обессиленно сел рядом и стал слушать…тишину. Тишину — густую, звенящую, которая была живой, тёплой, своей.

К утру Ваня проснулся, посмотрел на Егора уже осмысленно и тихонько сказал:

— Егор... я есть хочу.

Егор кивнул. Встал. Разогрел вчерашнюю кашу. Молча, в тишине, они поели. И только потом, когда Ваня снова заснул — уже здоровым, спокойным сном, — Егор подошёл к окну и посмотрел на дорогу.

Дядя Пётр, брат отца, приехал днём. Он вошёл в дом, огляделся и со вздохом сказал:

— Ну... давайте собираться.

Они заколотили дверь, погрузили свой небольшой скарб в сани.

Снег шёл — крупный, мягкий, как в тот день, когда уезжали родители.

Егор обернулся и посмотрел на дом — на резные наличники, на высокое крыльцо, на тёмные окна, в которых отражалось небо.

И одними губами прошептал:

— Спасибо!