Страница 4 из 77
— Неужто опять о замужестве? — Лиза не успела спрятать разочарование в голосе.
— О нём, милая моя. О нём. Образование ты получила. Откладывать дальше — уже просто неприлично. И без того ходят слухи, что я промотал твоё приданое, а некоторые позволяют себе сомневаться в твоём здоровье, а то и... — он поморщился, — в невинности.
— Право же, мне двадцать один, а не девяносто один. Тридцатилетние вдовы выходят замуж и рожают детей. Я чародейка — наше здоровье крепче и век дольше, чем у неодарённой женщины.
— Понимаешь же, что дело уже не столько в твоём желании. — В голосе дяди появилась та твёрдость, — Тебе ли не знать: после инициации у семейного алтаря и полного обретения родового дара первые же роды тебя, вероятно, убьют. Мы с твоим покойным батюшкой объясняли тебе это много раз. Брат мой тоже не хотел верить — и погибла твоя матушка.
За окном кабинета тихо падал снег. Лиза смотрела на него.
— Но мы не знаем этого точно. Умирали жёны князей Стояновых. Прокляты именно мужчины рода. Значит, меня проклятье русалки может и не коснуться.
— Ты действительно хочешь рискнуть жизнью там, где в этом нет необходимости? — Дядя шагнул к столу и плеснул в бокал вина. Рука была твёрдой, но движение — слишком резким. — Пойми: пока я жив и у государства есть представитель рода Стояновых, способный удержать Неву в берегах, ты ещё можешь оттягивать инициацию и произвести на свет наследника. Но если со мной что-нибудь случится — никто тебя спрашивать не станет. Речь о безопасности столицы. Твой отец уже докапризничался — погубил и жизнь твоей матушки, и мою.
Лиза потупила взор. Пол под ногами был выстлан персидским ковром, с витиеватым узором.
— Я всё понимаю, дядюшка. Но можно же ещё подождать — вы полны сил, сами вполне можете получить наследника. Проклятье, вероятно, распространяется только на жён... — Голос её становился всё тише с каждым словом, и к концу фразы она уже почти не слышала себя сама. — Князь Северский вот недавно признал бастарда и сделал его наследником рода.
Дядя поднял бровь. Один взгляд — и Лизе захотелось стать меньше ростом.
— Я даже не буду говорить, как мерзко то, что ты мне сейчас озвучила. — Он отвернулся к окну. За стеклом серело небо, снег всё густел. — Ты готова рисковать своей жизнью — твоё право. Но рисковать жизнью невинной девушки? Я не подозревал, какой эгоисткой мы тебя взрастили. — Он сделал глоток, поставил бокал. — Избаловали мы с Мишенькой тебя, ох избаловали. Дозволяли всё, как мальчику, позабыли совсем, что девка ты, хоть и единственная наследница. Надо было ещё в детстве, когда портки мужские нацепила впервые, пороть. Да что теперь — поздно. — Он говорил в окно, намеренно не оборачиваясь. — Хоть представляешь, как живёт девять десятых страны? В двенадцать годков замуж. Рожают каждый год, половина младенцев до первого года не доживает, и никто не ропщет. А про Салтыкову слыхала, что творила со своими крестьянками? И сколько таких Салтыковых по просторам нашей матушки-Руси — никому неведомо. А ты, не знавшая голода, всегда в тепле, с личными учителями, жалишься, что на третьем десятке замуж за богатого да знатного выдать хотят. Не стыдно?
Щёки у Лизы горели. Стыдно было — по-настоящему, до жара в лице. Только жалость к крестьянкам почему-то не вытеснила жалости к себе, и от этого стало стыдно ещё раз, с новой стороны.
Она знала, что сверстницы её давно замужем, давно уважаемые дамы, у многих не по одному ребёнку. Но она видела эти браки изнутри, у подруг, у знакомых: два чужих человека в одном доме, которые на людях делают вид, что небезразличны друг другу, а наедине — молчат. В лучшем случае молчат. У мужей была служба; жёнам оставалась скука, которую принято было топить в карточных вечерах и новых платьях. Детей сразу же перекладывали на кормилиц — одна из Лизиных подруг видела своего сына пять раз за четыре года его жизни. Пять раз. Лиза хотела другого. Служить, как служили все мужчины её рода — государству, обществу, делу. Она владела артефакторикой лучше многих студентов, хотя женский курс и уступал основному. Она позволила себе поверить, что может стать не просто чьей-то женой. Сегодня ей объяснили, чего от неё в действительности ждут. И самым горьким было то, что особенности родовой магии — та самая власть над реками, из-за которой фамилия Стояновых вообще имела вес, — делали это ожидание законным.
— Прошу простить меня, дядюшка. Привилегии есть ответственность — я помню. Вы позволите мне самой выбрать суженого?
— У меня уже есть несколько подходящих кандидатур. — Он наконец обернулся. — Но если до конца месяца ты предложишь того, к кому склонно сердце, и он будет достоин нашего рода — не вижу причин препятствовать.
— Благодарю. Вы очень добры.
— А теперь иди поешь. И возвращайся в университет. . Скоро придёт манифест — надо будет зачитать его студентам, мне тоже надо спешить. Да и тебе еще переезжать в отдельные покои, как положено преподавателю, я вчера распорядился выделить, рауз уж дома жить не желаешь.
— Один вопрос. Последний.
— Ну, не томи — мне ещё надо привести себя в порядок.
— Когда вы узнали о смерти её величества?
Дядюшка кивнул в сторону лежащего на столе обоюдостороннего журнала в тёмном кожаном переплёте, зачарованном на связь с Зимним.
— Не более двух часов назад пришло срочное сообщение из дворца. На такой случай была заготовлена фраза: «Солнце закатилось».
— Отчего же вы всё утро провели здесь, а не отправились в Зимний?
— Вы, княжна, кажется, просили дозволения лишь на один вопрос. — Дядя взял со стола парик и повернулся к зеркалу. — На него я ответил сполна. За сим извольте отправиться в университет.