Страница 26 из 77
Глава 12
Глава 12
Венчание на царство выпало на Пасху. В Москве, куда двор перебрался в конце марта, Лиза впервые увидела, как близко сходятся в государе два человека: благочестивый рыцарь романтик и нетерпеливый самодержец. В Успенском соборе было холодно, а воздух переполнен запахом ладана и воска. Лиза стояла среди придворных, зажатая между чьим-то плечом и колонной, и видела лишь край мантии и согнутую спину государя, когда тот принимал корону. Потом он читал — звонко, отрывисто, словно диктуя приказ, — указ о престолонаследии, и голос его бился под сводами, как о каменную стену. Лиза поймала себя на том, что смотрит не на государя, а на Верского: он стоял в нескольких шагах, на груди его, как обычно черного сюртука переливались серебром нити позумента. Поза его была прямой, как клинок, а выражение лица непроницаемо, на мгновение она залюбовалась его профилем. Поймав её взгляд, он едва заметно склонил голову. Лиза отвернулась, но щеки у неё потеплели.
После литургии, уже на паперти, в толпе, которая волнами выплёскивалась на Соборную площадь и на какое-то время разлучила Лизу с её спутником, к ней не без труда протиснулся обер-гофмейстер двора Жеребцов. Александр Алексеевич был невысок, чрезмерно пудрился, носил рыжеватые бакенбарды и обладал тихим слишком высоким для мужчины голосом, который неприятно лип к уху.
— Княжна Стоянова, — поклонился он — Позвольте пожелать вам здравия в сей великий день.
Лиза вежливо кивнула, ожидая пустых поздравлений, но он не отходил.
— Говорят, ваше венчание назначено вскоре после коронации, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то поверх её плеча, в сторону, где стоял Верский. — Дай бог, чтобы всё устроилось к лучшему. Хотя, признаться, я был удивлён. Стояновы и Верские… между вашими родами лежало столько недоброго.
— Вы, верно, путаете, сударь, — сказала Лиза холодно. — Граф Верский — наследник рода Северских, а с этим родом у Стояновых никогда не было вражды.
— Бастард наследник, — поправил Жеребцов мягко. — А по рождению — Верский. Подумать только сын актрисульки и вдруг граф. О времена! –– он воздел руки к небу, –– Но не об этом сейчас. Вражда его с вашими покойными батюшкой и дядей известна всем кто помнит былые времена. Помню даже, как чуть не состоялась дуэль, да вмешательство государыни заставило молодежь поостыть. Странно, что оба Стоянова ушли такими молодыми , а он — вот он, подле государя, уже ректор и руку вашу получил.
Лиза почувствовала, как пальцы в перчатках становятся ледяными. Она не ответила. Жеребцов поклонился ниже, чем требовалось, и понизил голос:
— Ежели вам когда-нибудь понадобится защита, княжна, найдутся люди, способные спасти вас от любимца императора. Стоит лишь попросить. –– и незаметным движением вложил ей в ладонь записку.
Он исчез в толпе прежде, чем Лиза успела что-либо сказать.
Вечером, в отведённых ей покоях, она решилась открыть записку, подсунутую Жеребцовым : «Остерегайтесь Верского. Он погубил вашего отца и погубит вас. Если желаете избежать этого брака, пошлите весточку моей супруге». Теперь к её сомнениям прибавился ещё один голос, шепчущий об опасности. Лиза скомкала записку, швырнула в камин, но, глядя, как бумага корчится и чернеет, не почувствовала облегчения. Все факты, которые были ей известны, говорили в пользу Лавра; а вот эти голоса — без лиц, без доказательств — против. Она не знала, чему верить: рассудку, который складывал аккуратные доводы Верского, или нутру, которое иногда холодело от одного его взгляда.
Дни до свадьбы потекли быстро и как-то неровно: то пустые, как выстуженная комната, то переполненные хлопотами. Приступить к преподаванию ей так и не было позволено. Против выступил сам Павел, заявив, что империя ожидает от княжны Стояновых совсем иной услуги, не имеющей ничего общего с академическими заслугами. Спорить с решением Лиза сил не нашла. Покойная императрица, сама будучи женщиной многое сделала для облегчения положения благородных девиц. Павел же все эти преобразования посчитал "бабской блажью", и со всей серьезностью дал понять, что матушкины инициативы продолжать не намерен.
Пока еще княжна Стоянова сосредоточилась на подготовке к свадьбе. Примеряла венчальное платье, спорила с портнихами о кружеве, отвечала на письма, которые несли со всех сторон, и почти каждый день видела Верского. Он приезжал к ней то с деловым видом — обсудить подарки, церемониал, размещение гостей, — то без всякого повода, и тогда они пили чай вдвоём в гостиной, а за окном шёл мокрый апрельский снег.
Он говорил с ней о том, о чём прежде не говорил никто: не о погоде и не о нарядах. Рассказывал, как устроена механика вероятностного дара, почему одни события тянут за собой другие, как даже момент появление голубя на подоконнике можно просчитать, если знать всё, что было прежде. Лиза слушала, и его голос — низкий, ровный, с едва уловимой хрипотцой — обволакивал её, как тёплая вода. Она ловила себя на том, что забывает дышать, когда он делает паузу и смотрит на неё, ожидая ответа.
— Вы не слушаете, — сказал он однажды, и в уголке его рта дёрнулась едва заметная улыбка.
— Слушаю, — возразила Лиза и тут же сбилась, не помня, о чём он спрашивал.
Верский откинулся на спинку кресла и покачал головой, но без обычной своей насмешки.
— Я говорю, что вас обучили хорошо, но неровно. В артефакторике вы сильны, а в теории прогноза плаваете, как щенок в проруби. Это поправимо, если не спорить со мной через каждое слово.
— Я не спорю, — сказала Лиза.
— Спорите, — он наклонился вперёд и взял с блюдца кусочек сахара, повертел в пальцах. — Вам не хватает терпения дослушать до конца. Вы хватаете первое, что похоже на вывод, и несётесь с ним, как с добычей.
Лиза хотела возразить — и осеклась, потому что он был прав. От этого стало досадно и почему-то приятно разом: он замечал её, вникал в то, как она думает, и не отмахивался. Она опустила глаза к чашке и почувствовала, как краска заливает щёки.
Несколько раз ей казалось, что ещё чуть-чуть — и он поцелует её. Это случалось всегда неожиданно, на полуфразе. Он замолкал, склонял голову чуть ниже, чем следовало, и смотрел на неё так, что у Лизы пересыхало во рту. Она замирала, не зная, куда деть взгляд, и всё её тело натягивалось, как струна. Но Верский всякий раз отступал: отводил глаза, поправлял манжету, отодвигал чашку — и снова становился безупречно вежлив, как человек, который никогда не переступает черты и не даёт переступить ей.