Страница 20 из 77
Верский стоял в конце галереи.
— Тебя разыскивает императрица. Тебе надлежит показаться перед дамами.
— Я устала.
— Я задавал вопрос о вашем самочувствии?.
Он подошёл ближе. Его тень легла на пол и накрыла подол её платья. Лиза не отступила, хотя каждая мышца кричала ей это сделать. Он наклонился — совсем близко, так, что она услышала его дыхание.
— Ты боишься меня, — произнёс он тихо, как будто констатируя.
— Нет.
— Тогда перестань дрожать и иди в зал. Не заставляй её величество ждать.
И он вновь ушел, оставив за собой последнее слово.
Она вернулась в зал, подавив возникшее из упрямства желание остаться в галлерее.
Музыканты уже настраивали инструменты, пары выстраивались для заключительного котильона. Лиза встала в первую линию, не глядя по сторонам, и почти не удивилась, когда Верский занял место напротив. Он сделал это беззвучно, как если бы весь вечер только и ждал случая подойти.
Первая фигура началась с поклона. Она присела, опустив ресницы, но всё равно видела его сапоги — чёрные, начищенные до блеска, и край белого жилета. Потом он взял её за руку, и сквозь перчатку она ощутила всё то же сухое, цепкое тепло. Он вёл её в круг, и она двигалась, как деревянная кукла на верёвочках, ноги слушались только потому, что знали порядок шагов.
— Вы не танцуете, а исполняете повинность, — заметил он, когда музыка сменила темп и они на миг сошлись лицом к лицу.
— А вы, кажется, получаете удовольствие, глядя, как я это делаю.
— Не без того.
Лиза сбилась с шага, и Верский, не сбавляя хода, поддержал её за локоть. Пальцы скользнули выше, к запястью, надавили на жилку — настойчиво, точно хотели сосчитать её пульс. Она почувствовала, как сердце подпрыгнуло и зачастило, ударившись о рёбра. Он не должен был её касаться так. Она не должна была позволять.
Во время третьей фигуры их развели в разные стороны: она пошла к одной паре, он — к другой. Лиза переводила дыхание, улыбалась чужому кавалеру, говорила что-то пустое о свечах и о том, как зима рано легла в Гатчине. Но краем глаза она искала его, и когда они снова сошлись, её ладонь уже была влажной под перчаткой.
— У вас лоб блестит, — произнёс Верский, и в голосе не было насмешки, только констатация.
— Здесь душно.
— Помнится несколько минут назад вы замерзли до дрожи. Так быстро согрелись?
Она вскинула голову. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх, на линию её волос, как будто изучал причёску. Потом взгляд опустился ниже, к губам, и задержался на мгновение дольше приличного. Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось, будто перед падением. Она хотела напомнить себе, что этот человек, возможно, убил её дядю. Что его руки, возможно, держали не только письменное перо и станы прелестеых дам, но и что-то куда более смертоносное. Только тело отказывалось помнить. Тело помнило только жар, который поднимался от его ладоней через шёлк и перчатки, и то, как сладко сжималось внизу живота от каждого его шага в такт музыке.
Котильон кружил, менял партнёров, возвращал их друг к другу. В последней фигуре Верский встал позади, взял её за талию обеими руками — так, что она почувствовала его грудь за своей спиной, — и повёл в медленном повороте. Дыхание его коснулось её затылка, тёплое, с горчинкой табака. Лиза закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо дяди — серое, с провалившимися висками, каким она видела его в гробу. От этого видения её передёрнуло, она попыталась отстраниться, но Верский удержал её, и она поняла, что не может вырваться. Не потому, что руки его были сильны, а потому, что какая-то часть её не хотела этого.
Музыка оборвалась. Он выпустил её так резко, что она покачнулась. Зал зааплодировал. Верский уже отступил на шаг, поклонился — коротко, не глядя ей в лицо. А Лиза осталась стоять, прижимая пальцы к талии, где ещё горели следы его ладоней, и не могла понять, чего в ней больше: облегчения или тоски от этой внезапной пустоты.