Среди змеев

— Этими блюдами дядя меня соблазняет. Смотрит, хватит ли мне силы духа сказать «нет». Истинный Урвин – сам хозяин своим желаниям.

— Так ведь ты не истинный Урвин, – напоминает Китон. – Вот, попробуй морошку в шоколаде.

Я не отвечаю.

Брайс стоит прислонившись к стенке и скрестив на груди руки, наблюдает за нами. Разочарована, что ей пришлось безвылазно сидеть на корабле столько дней, а главное – тем, что я ни разу не навестил ее с того самого вечера, когда мы поцеловались. Я не то чтобы не хотел с ней увидеться, просто мне было над чем поразмыслить.

Арика присоединяется к Китон, Громиле и Родерику, пробует понемножку каждого угощения. Однако лицо у нее все равно остается кислым. Видимо, мало кому из нас эти шесть дней на Холмстэде доставили удовольствие.

Я устало опускаюсь на диван. Чувствую себя таким же разбитым, как и материнская трость.

Остатки наследства я спрятал на борту «Гладиана», ведь, если бы на то была воля дяди, он сбросил бы их в небо.

Некоторое время члены моей команды общаются, по крайней мере, чуть поживее, чем в самом начале. Арика достает из сумки зимние грибы, купленные на срединном рынке, и показывает их Громиле. В подробностях расписывает, как приготовит на всех грибной соус, когда вернемся на «Гладиан». Родерик в это время кладет голову на колени Китон и просит угостить его виноградом. Вместо этого Китон зажимает ему нос.

Однако Брайс смотрит на меня одного. В конце концов она все же присаживается рядом. Я чуть ли не физически ощущаю, о чем она думает. Как если бы ее мысли сами забрались ко мне в голову.

— Значит, – говорит она, – мы целуемся, а потом ты пропадаешь.

— Дело в дяде, – со вздохом отвечаю я.

— Ладно, выкладывай. Мы ведь пытаемся наладить общение, да?

Все мои инстинкты велят закрыться. Промолчать и просто двигаться дальше. Но вот я поворачиваюсь к Брайс, и она слегка подталкивает меня.

Она права, и общаться мне надо не только с ней.

Я медленно начинаю рассказ. Мой голос, серьезный и мрачный, сразу приковывает внимание команды. Родерик садится, Китон подается вперед. Громила опускает на стол блюдо, а Арика смотрит на меня взволнованно. В плотном кругу друзей даже не приходится себя принуждать: слова сами слетают с губ. Я рассказываю обо всем: начиная с бойни, которую устроил дядя, и заканчивая тем, как я дрался с ним на дуэли за право сохранить корабль и экипаж.

Китон ахает и пытается меня обнять. Я же кривлюсь от боли в ребрах.

— Прости, Конрад, – извиняется она, опустив руки. – Раны еще не зажили? Тебе нужны лекарства.

— Дядя не дает.

— С каких пор, – рычит Громила, – ты слушаешься этой кучи крачьего дерьма?

— С тех самых, как он стал властен разлучить меня с вами.

Команда смотрит на меня во все глаза, осознав, похоже, в чем моя самая большая слабость. Она не в моем теле, самого себя я могу довести до грани смерти, заставить бежать, пока не стошнит, или драться до потери сознания. Мое настоящее уязвимое место – те, кто мне дорог.

За ними я бы отправился на край неба.

— Ты дрался с королем.. за нас? – ошеломленно произносит Родерик. – Чтобы мы были вместе?

— Ради семьи я на все пойду, – отвечаю, оборачиваясь, а после в наступившей тишине прибавляю: – Если примете меня.

Заходящее солнце окрашивает небо в розовый цвет. Взгляды друзей обращены на меня.

— Какой же ты, брань такая, глупый, – произносит Родерик. – Еще как примем!

Брайс сжимает мою руку. Китон с Арикой ободряюще улыбаются. Однако я не закончил, и следующее откровение дается мне тяжелее. Впрочем, мама учила говорить даже через силу. Не потому, что я был чертовски скрытным, а потому что знала: секреты постепенно превращаются в яд. Черт подери, мама и отца могла разговорить, хотя Урвины, в особенности мужчины нашего рода, просто не умели выражать мысли и чувства по-человечески.

— Элла, – говорю я, – больше не член экипажа. И ей не место в моей жизни. – Я краснею от злости. – Она сломала материнскую трость.

Друзья смотрят на меня в ужасе, но постепенно шок сменяется отвращением. Брайс и та поняла, какой тяжести грех совершила моя сестра.

— Как она посмела?! – сжав кулаки, негодует Громила.

Сломать чью-то трость – преступление хуже убийства. Возвышаясь ли, падая – человек в Скайленде всегда сохраняет трость при себе. А если после смерти ему не удалось оставить наследника, то оружие привязывают к его телу и вместе с останками отдают великому небу.

Трость основателя нашего рода переходила от Урвина к Урвину, тогда как мама оставила свою Элле. Однако моя сестра, можно сказать, плюнула в лицо покойному родителю, отвергнув наследие.

Достав из кармана черного оленя Хейлов, кладу его на кофейный столик.

— Она просто крачье дерьмо, – произносит наконец Громила. – Урвин. И знаешь что, Элис? Семья меня бросила. Даже не впустили, когда я пришел к воротам их нового поместья. Я ждал несколько дней – и ничего. Когда тебе вот так являют свое нутро, сомнений быть не может.

— Мы тут все брошенные, – произносит Брайс.

Все замолкают.

— Ну я-то нет, – подает голос Родерик. – Моя семья меня любит. Мама вот даже присылает пироги. Пальчики оближешь!

Команда в недоумении смотрит на Родерика, а Китон так и вовсе готова его прибить. Однако Громила внезапно разражается хохотом. Его смех так заразителен, что вскоре уже все сгибаются пополам от хохота.

Потом Арика достает из кармана небольшой предмет. Кристаллик, похожий на камушек для коммуникатора.

— Что это? – спрашивает Громила.

— Дорогая вещица, – отвечает Арика. – Слушайте.

Она щелкает пальцем по кристаллику, и тот оживает, наполнив комнату нежными аккордами струнной музыки. Мягкие звуки окутывают нас, заставляя притихнуть. Они прогоняют гнев и возвращают к спокойствию. Арика говорит, что это – запоминающий камень, он воспроизводит звуки и голоса. Эту замечательную техническую новинку недавно создали в цехе Науки.

Мелодия необъяснимым образом захватывает нас в нежные путы своих нот. Брайс заставляет меня встать и, положив мои руки себе на талию, уводит в танце.

Громила ржет.

Впрочем, он – единственный. Вот уже и Родерик с Китон танцуют.