Среди змеев

Маленькая семья жила тихо и мирно, пока спустя два года прошлое не настигло Оллреда. Моя бабка по отцовской линии, Изабелла из Урвинов, напала на след Хейлов. И вот теперь она царственно восседала перед моим дедом, с прищуром оглядывая темными глазами причудливое убранство дома срединников.

— Где мой сын? – шепотом спросила она.

Хейл скрестил руки на груди. Он пытался говорить спокойно, однако внутри у него все сжималось. И он все время невольно поглядывал на дверь, боясь, как бы дети не вернулись с рыбалки слишком рано.

— Они на другом острове, – сказал он.

Изабелла изучающе посмотрела на него:

— Не лги мне.

— Когда они прилетят навестить нас, я обязательно..

Он осекся, услышав веселые голоса моих родителей, идущих по тропинке через лужайку. Они смеялись, неся в руках мешок с уловом; живот моей матери к тому времени приобрел отчетливую округлость. На подходе был сын.

Шерил хотела предупредить их, но отец уже со смехом вошел в дом.. и его улыбка тут же угасла, а лицо вспыхнуло. Изабелла же впилась в него таким взглядом, словно хотела разрубить на тысячу кусочков.

Однако в следующий миг произошло нечто, чего ни Хейл, ни отец не могли ожидать. Изабелла, пройдя мимо Шерил, подошла к сыну и обняла его. Ее движения были скованными и неловкими, но в то же время любящими.

Некоторое время отец стоял, округлив глаза, но вот и он тоже обнял мать.

Увиденное глазами деда потрясло меня: когда Изабелла обнимала Оллреда, тот чуть не растаял. Чувствовалось, что отец ждал этого всю свою жизнь, а я внезапно понял, отчего он был так холоден и почему так редко обнимал меня.

Суровость в него вколотили.

Изабелла велела моему отцу возвращаться на Холмстэд, ведь иначе наследником рода стал бы его брат Ульрик. А Ульрик, сказала моя бабка, в своих амбициях потерял меру. Он задумал сделать так, чтобы Урвины никогда не лишились могущества. Планировал утвердить власть семьи навеки, устранив любые угрозы, стоящие на пути.

— Вернись, сын, – сказала Изабелла, глядя в глаза Оллреду. – Возвращайся домой.

Однако с ходу такое решение отец принять не мог. Требовалось время, и бабка согласилась дать ему поразмыслить спокойно.

Шерил с Хейлом не хотели отпускать Оллреда на Холмстэд, к Урвинам, ведь там он снова оказался бы среди змеев. Впрочем, их голос тут значения не имел.

Отец размышлял день. И когда Изабелла вернулась, он вскинул голову, выдохнул и отверг предложение матери.

Изабелла помрачнела, закрыла глаза. Подняла воротник куртки и вышла из дома. Однако ушла ненадолго – она возвращалась месяц за месяцем, а в один момент даже нарушила золотое правило Урвинов – стала умолять.

Опустилась перед сыном на колени и, взяв его за руки, посмотрела в глаза:

— Оллред, я умираю.

Отец ушам не поверил.

— Сын, мне остался всего один год.

— А как же лекарства ученых.. – дрожащим голосом заговорил он.

— Даже они меня не спасут. Мы пытались.

— Но я..

— Ты должен вернуться на Холмстэд. Бери жену с собой, растите там сына. Титул должен перейти к тебе – и только к тебе.

Решительность отца дрогнула.. но воспоминание внезапно становится мутным.

* * *

От удара током я возвращаюсь в покои к Гёрнеру и его люпонам. Перед глазами все плывет.

Гёрнер отходит к столу и садится. Устало опускает плечи.

— Что было дальше? – спрашиваю, подаваясь вперед в своем кресле. – А как же остальное?

— У нас есть не все воспоминания Хейла.

— То есть?

— Больше ничего нет.

У меня опускается сердце. Я уже привык видеть эти воспоминания. С упоением наблюдал за родителями в другой жизни, еще когда отец не зачерствел, а мать была юной и полной надежд.

Я хочу продолжения. Хочу знать, что дальше..

Однако с унынием понимаю, что больше их не увижу. Никого. Ни Хейла, ни Шерил, ни Оллреда, ни Элис, ни даже Изабеллу. Горькие слезы наворачиваются на глаза, и я закусываю губу, чтобы сдержать их. Не стану плакать, только не при Гёрнере. Хотя чувство такое, будто снова всех потерял. Мне нужно видеть родных живыми и счастливыми. Слышать их голоса.

— О том, что произошло дальше, вполне можно и догадаться, – скорбно шепчет Гёрнер. – Оллред принял свой долг и вернулся на Холмстэд. Вероятно, вскоре он уже пел «Песню падения», оплакивая мать и отдавая ее тело ветрам. Потом, выждав года два, стал воспитывать сына в традициях Урвинов. С младых ногтей тебя учили быть жестоким, как того требует жизнь. Готовили быть сильнейшим, доказывать, что твоя семья достойна вести за собой остальных.

Я сижу молча.

— Почти десять лет твой отец правил Холмстэдом, и остров процветал, пока однажды твой дядя не убил его и не узурпировал власть. Когда Хейлы прилетели, чтобы поднять вас с матерью из грязи Низины, Ульрик уничтожил и их. Сбил корабль в небе. А потом сжег и их домик, дабы лишить вас с матерью вообще всякого наследства.

На глаза снова наворачиваются слезы. Я поигрываю стоящей передо мной на столе кружкой.

— Ты должен спросить себя, Конрад, принц Скайленда, каким ты хочешь стать? То, что в тебе есть от матери, – это твои моральные ценности. То, что в тебе от Урвинов, – жажда власти. Силы. – Он встает. – Если примкнешь к нам, вернем тебе корабль. Команду. Проведем обратно в Скайленд и дадим это.

Он достает из кармана крохотную стеклянную ампулу с иглой на конце и прозрачной жидкостью внутри.

— От тебя требуется только уколоть дядю. Здесь яд коброна, моего Анха. Противоядия не существует. Убив дядю, сможешь закончить эту войну. Станешь королем, однако отвечать будешь перед своим подлинным народом, Лантианской республикой. Вместе с Советом вы поведете Верхний и Нижний миры в новую эру процветания. Ты же видел воронку? Оружейники создавали ее, чтобы снять пелену смерти. Незадолго до прилета твоей эскадрильи мы поняли, как активировать устройство, и собираемся использовать его, Конрад. Устранить барьер между нашими народами. Пройдут годы, возможно, десятилетия, но в конце концов мир снова станет един.

Я помешиваю мясо в тарелке. Есть неохота. Несмотря на радость оттого, что я снова видел свою семью, с самого пленения аппетита нет.

— Предлагаешь стать пешкой, – тихо говорю я.

— Нет, – возражает Гёрнер. – Спасителем многих. Более важное дело и вообразить сложно.

Подцепив вилкой кусок белого мяса, я смотрю на него.

— А если откажусь?

Гёрнеру даже не надо отвечать. Судя по мрачному выражению на его лице, я отправлюсь к своим родным, а команда.. Все это время моим людям сохраняли жизнь лишь в знак доброй воли.